# Шинель. Нос (уровень B1)

*Николай Гоголь*

## Шинель

В департаменте… но лучше не говорить, в каком департаменте. Нет никого сердитее, чем всякие департаменты, полки, канцелярии. Словом, сердитее всех служебных людей. Теперь каждый частный человек думает так: если обидели его, значит, обидели все общество. Говорят, совсем недавно пришла жалоба от одного капитан-исправника. Из какого города, я не помню. В жалобе он ясно пишет, что государственные законы гибнут. И что его священное имя все повторяют совершенно напрасно. А как доказательство он приложил к жалобе огромнейшую толстую книгу. Это было какое-то романтическое сочинение. В нем через каждые десять страниц появляется капитан-исправник, а местами даже совсем пьяный. Итак, чтобы не было никаких неприятностей, лучше мы назовем этот департамент *одним департаментом*.

Итак, *в одном департаменте служил один чиновник*. Нельзя сказать, что это был очень замечательный чиновник. Он был низенького роста, немного рябой, немного рыжий. На вид он даже немного плохо видел. У него была небольшая лысина на лбу и морщины на обеих щеках. А цвет лица был такой, который называют геморроидальным… Что поделаешь! Виноват петербургский климат. Теперь о чине. Ведь у нас прежде всего нужно назвать чин. Он был, как говорят, вечный титулярный советник. Над такими людьми, как известно, вдоволь смеялись и острили разные писатели. У этих писателей есть похвальная привычка нападать на тех, кто не может кусаться.

Фамилия чиновника была Башмачкин. Уже по фамилии видно, что она когда-то произошла от слова «башмак». Но когда, в какое время и как она произошла от башмака, ничего не известно. И отец, и дед, и даже шурин, и вообще все Башмачкины ходили в сапогах. Они только меняли подметки раза три в год. Имя его было Акакий Акакиевич. Может быть, читателю оно покажется немного странным, как будто его нарочно искали. Но можно вас уверить: его совсем не искали. Просто так сложились обстоятельства, что другое имя дать было никак нельзя. И случилось это вот как.

Акакий Акакиевич родился к ночи, если память не обманывает, двадцать третьего марта. Его покойная матушка была жена чиновника и очень хорошая женщина. Она решила, как полагается, крестить ребенка. Матушка еще лежала на кровати напротив двери. Справа от нее стоял кум, превосходнейший человек, Иван Иванович Ерошкин. Он служил столоначальником в сенате. Там же была кума, жена квартального офицера, женщина редких добродетелей, Арина Семеновна Белобрюшкова. Матери дали выбрать любое из трех имен: Моккий, Соссий или назвать ребенка в честь мученика Хоздазата. «Нет, — подумала покойница, — имена-то все такие». Чтобы ей угодить, открыли календарь в другом месте. Там опять вышли три имени: Трифилий, Дула и Варахасий. «Вот это наказание, — сказала старуха. — Какие всё имена! Я, право, никогда и не слышала таких. Пусть бы еще Варадат или Варух, а то Трифилий и Варахасий». Перевернули еще страницу, а там Павсикахий и Вахтисий. «Ну, я уж вижу, — сказала старуха, — что, видно, такая у него судьба. Если так, пусть лучше его зовут, как отца. Отец был Акакий, так пусть и сын будет Акакий». Вот так и получился Акакий Акакиевич. Ребенка крестили. Он при этом заплакал и сделал такую гримасу, как будто чувствовал заранее, что будет титулярным советником. Итак, вот как все это произошло. Мы рассказали об этом, чтобы читатель сам видел: так случилось совершенно по необходимости. Другое имя дать было никак невозможно.

Когда и в какое время он поступил в департамент и кто его туда определил, никто не мог вспомнить. Менялись директора и всякие начальники. А его все видели на одном и том же месте, в том же положении, в той же должности. Он всегда был тем же чиновником для письма. Поэтому потом все поверили, что он, видно, так и родился на свет совсем готовым: в вицмундире и с лысиной на голове. В департаменте его совсем не уважали. Сторожа не только не вставали с мест, когда он проходил. Они даже не смотрели на него, как будто через приемную пролетела простая муха. Начальники обращались с ним как-то холодно и деспотически. Какой-нибудь помощник столоначальника просто совал ему бумаги под нос. Он не говорил даже «перепишите» или «вот интересное, хорошенькое дельце». Не говорил ничего приятного, как принято на воспитанной службе. А Акакий Акакиевич брал бумагу. Он смотрел только на бумагу. Он не смотрел, кто ему ее подложил и имел ли тот на это право. Он брал ее и тут же садился переписывать.

Молодые чиновники смеялись и острили над ним, насколько хватало их канцелярского остроумия. Прямо при нем они рассказывали разные истории, которые сами про него придумали. Про его хозяйку, семидесятилетнюю старуху, говорили, что она его бьет. Спрашивали, когда будет их свадьба. Сыпали ему на голову бумажки и называли это снегом. Но Акакий Акакиевич не отвечал ни слова, как будто перед ним никого не было. Это даже не мешало его работе. Среди всех этих приставаний он не делал ни одной ошибки в письме. Только если шутка была уж слишком невыносимой, он говорил. Это бывало, когда его толкали под руку и мешали заниматься своим делом. Тогда он говорил: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» И что-то странное было в этих словах и в голосе, каким он их говорил. В нем слышалось что-то такое, от чего становилось жалко. Один молодой человек недавно поступил на службу. По примеру других он тоже позволил себе посмеяться над Акакием Акакиевичем. И вот от этих слов он вдруг остановился, как будто его что-то пронзило. С тех пор все вокруг как будто переменилось для него и стало выглядеть по-другому. Какая-то неестественная сила оттолкнула его от товарищей. А ведь сначала он думал, что это приличные, светские люди. И долго потом, даже в самые веселые минуты, он видел перед собой низенького чиновника с лысинкой на лбу. Он слышал его проникающие слова: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» И в этих проникающих словах звенели другие слова: «Я брат твой». И бедный молодой человек закрывал лицо рукой. Много раз в жизни он потом вздрагивал, когда видел, как много в человеке бесчеловечности. Как много злой грубости скрыто в тонком, образованном светском обществе. И, боже! Даже в том человеке, которого свет считает благородным и честным…

Вряд ли где-нибудь можно было найти человека, который так жил бы своей службой. Мало сказать, что он служил старательно. Нет, он служил с любовью. Там, в этом переписывании, он видел какой-то свой, разнообразный и приятный мир. На его лице было видно наслаждение. Некоторые буквы были его любимыми. Когда он доходил до них, он был сам не свой. Он и усмехался, и подмигивал, и помогал себе губами. Так что, казалось, по его лицу можно было прочитать каждую букву, которую выводило его перо. Если бы ему давали награды по его старанию, он, может быть, даже стал бы статским советником. Он бы сам этому удивился. Но выслужил он, как говорили остряки, его товарищи, только «пряжку в петлицу да нажил геморрой в поясницу». Впрочем, нельзя сказать, что на него совсем не обращали внимания. Один директор был добрый человек. Он хотел наградить его за долгую службу. Поэтому он приказал дать ему что-нибудь поважнее, чем обычное переписывание. Из готового дела нужно было сделать письмо в другое учреждение. Нужно было только поменять заглавие и кое-где поменять глаголы из первого лица в третье. Но эта работа так его измучила, что он совсем вспотел. Он тер лоб и наконец сказал: «Нет, лучше дайте я перепишу что-нибудь». С тех пор его навсегда оставили переписывать.

Кроме этого переписывания, для него, казалось, ничего не существовало. Он совсем не думал о своей одежде. Вицмундир у него был не зеленый, а какого-то рыжевато-мучного цвета. Воротничок у него был узенький и низенький. Поэтому шея его казалась необыкновенно длинной, хотя на самом деле длинной не была. Она была как у гипсовых котят, которые качают головами. Таких котят целыми десятками носят на головах русские иностранцы. И к его вицмундиру всегда что-нибудь прилипало: то кусочек сена, то какая-нибудь ниточка. Кроме того, у него было особое искусство. Когда он шел по улице, он всегда попадал под окно в ту самую минуту, когда оттуда выбрасывали всякий мусор. Поэтому на шляпе он вечно уносил корки от арбуза и дыни и другую ерунду. Ни разу в жизни он не обратил внимания на то, что каждый день происходит на улице. А ведь на это всегда посмотрит его же брат, молодой чиновник. У того такой острый и быстрый взгляд, что он заметит все. Он даже увидит, что у кого-то на другой стороне тротуара внизу на панталонах оторвалась штрипка. И от этого на его лице всегда появляется хитрая усмешка.

Но Акакий Акакиевич, если и смотрел на что-нибудь, видел везде свои чистые строчки, написанные ровным почерком. Бывало, вдруг неизвестно откуда лошадь клала морду ему на плечо. Она дула ноздрями ему в щеку целый ветер. Только тогда он замечал, что он не на середине строчки, а скорее на середине улицы. Придя домой, он сразу садился за стол. Он быстро хлебал свои щи и ел кусок говядины с луком, совсем не замечая их вкуса. Он ел все это с мухами и со всем, что бог посылал в ту минуту. Когда он замечал, что живот начинает раздуваться, он вставал из-за стола. Он доставал баночку с чернилами и переписывал бумаги, которые принес домой. А если таких бумаг не было, он нарочно делал копию для себя, для собственного удовольствия. Особенно если бумага была интересна не красивым слогом, а адресом: если ее писали какому-нибудь новому или важному лицу.

Наступают часы, когда серое петербургское небо совсем гаснет. Весь чиновный народ уже наелся и пообедал, кто как мог, по своему жалованью и по своему вкусу. Все уже отдохнули после департаментского скрипа перьев и беготни. Отдохнули от своих и чужих нужных дел. И от всего того, что неспокойный человек сам себе задает, даже больше, чем нужно. В эти часы чиновники спешат провести оставшееся время с удовольствием. Кто побойчее, бежит в театр. Кто идет на улицу, чтобы рассматривать какие-нибудь шляпки. Кто идет на вечер, чтобы говорить комплименты какой-нибудь хорошенькой девушке. Она — звезда небольшого чиновничьего круга. А кто, и это бывает чаще всего, идет просто к своему брату-чиновнику на четвертый или третий этаж. У того две небольшие комнаты с передней или кухней. Там есть и кое-какие модные вещи: лампа или другая вещица. Эта вещь стоила многих жертв: он отказывался ради нее от обедов и от прогулок. Словом, в это время все чиновники расходятся по маленьким квартирам своих приятелей. Они играют в вист, шумно и азартно. Они пьют чай из стаканов с копеечными сухарями и курят длинные трубки. Когда сдают карты, они рассказывают какую-нибудь сплетню из высшего общества. От высшего общества русский человек никогда не может отказаться, в каком бы положении он ни был. А когда не о чем говорить, они пересказывают вечный анекдот о коменданте. Коменданту пришли сказать, что у лошади Фальконетова монумента подрубили хвост. Словом, даже тогда, когда все хотят развлечься, Акакий Акакиевич не развлекался никак. Никто не мог сказать, что когда-нибудь видел его на каком-нибудь вечере. Написавшись вволю, он ложился спать. Он заранее улыбался, думая о завтрашнем дне: что-то бог пошлет переписывать завтра? Так шла мирная жизнь человека, который при четырехстах рублях жалованья умел быть довольным своей судьбой. И, может быть, она дошла бы до глубокой старости, если бы не разные беды, рассыпанные на жизненной дороге. Они падают не только на титулярных, но даже на тайных, действительных, надворных и всяких советников. Даже на тех, которые никому не дают советов и сами ни у кого их не берут.

Есть в Петербурге сильный враг всех, кто получает четыреста рублей жалованья в год или около того. Этот враг не кто другой, как наш северный мороз. Хотя, впрочем, говорят, что он очень полезен для здоровья. В девятом часу утра улицы заполняются людьми, которые идут в департамент. Именно в этот час мороз начинает давать сильные и колючие щелчки по всем носам без разбору. Щелчки такие сильные, что бедные чиновники совсем не знают, куда деть носы. В это время даже у тех, кто занимает высокие должности, болит от мороза лоб и выступают слезы. А бедные титулярные советники иногда беззащитны. Единственное спасение — как можно скорее пробежать пять-шесть улиц в тоненькой шинельке. А потом хорошенько потопать ногами в швейцарской. Там топают, пока не оттают все способности и таланты к службе, которые замерзли по дороге.

Акакий Акакиевич с некоторого времени начал чувствовать, что спину и плечо ему как-то особенно сильно жжет холодом. А ведь он старался пробежать свое обычное расстояние как можно скорее. Наконец он подумал: может быть, виновата его шинель? Дома он хорошенько ее рассмотрел. И он увидел, что в двух-трех местах, на спине и на плечах, она стала совсем как серпянка. Сукно так стерлось, что стало прозрачным, а подкладка расползлась. Нужно знать, что над шинелью Акакия Акакиевича чиновники тоже смеялись. У нее отнимали даже благородное имя шинели и называли ее капотом. И правда, она была устроена как-то странно. Воротник у нее с каждым годом становился все меньше и меньше. Ведь его куски шли на заплаты для других частей шинели. Заплаты были сделаны без всякого искусства портного. Они выходили мешковатыми и некрасивыми. Увидев, в чем дело, Акакий Акакиевич решил отнести шинель к Петровичу. Это был портной, который жил где-то на четвертом этаже по черной лестнице. У него был кривой глаз и рябое лицо. Но, несмотря на это, он довольно удачно чинил панталоны и фраки чиновников и всяких других людей. Конечно, когда он был трезвый и не думал о каком-нибудь другом деле.

Об этом портном, конечно, не стоило бы много говорить. Но в повести принято подробно описывать характер каждого человека. Так что делать нечего, подавайте нам сюда и Петровича. Сначала его звали просто Григорий, и он был крепостным у какого-то барина. Петровичем он стал называть себя с тех пор, как получил свободу. Тогда же он стал довольно сильно выпивать по всем праздникам. Сначала по большим, а потом без разбору по всем церковным праздникам, где в календаре стоял крестик. В этом он был верен обычаям своих дедов. Когда он спорил с женой, он называл ее мирскою женщиной и немкой. Раз уж мы упомянули жену, нужно сказать о ней пару слов. Но, к сожалению, о ней мало что известно. Известно только, что у Петровича есть жена и что она даже носит чепчик, а не платок. А красотой она, кажется, похвастаться не могла. По крайней мере, при встрече с ней только гвардейские солдаты заглядывали ей под чепчик. Они при этом шевелили усом и издавали какой-то особый звук.

Акакий Акакиевич поднимался по лестнице к Петровичу. Нужно сказать честно, вся эта лестница была мокрая от воды и помоев. И вся она насквозь пропахла тем спиртным запахом, который ест глаза. Этот запах, как известно, всегда живет на всех черных лестницах петербургских домов. Поднимаясь, Акакий Акакиевич уже думал о том, сколько запросит Петрович. И про себя он решил не давать больше двух рублей. Дверь была открыта, потому что хозяйка готовила какую-то рыбу. Она напустила на кухне столько дыма, что нельзя было увидеть даже тараканов. Акакий Акакиевич прошел через кухню, и даже сама хозяйка его не заметила. Наконец он вошел в комнату и увидел Петровича. Тот сидел на широком деревянном некрашеном столе, поджав под себя ноги, как турецкий паша. Ноги, по обычаю портных за работой, были голые. И прежде всего в глаза бросился большой палец, очень хорошо знакомый Акакию Акакиевичу. На нем был какой-то уродливый ноготь, толстый и крепкий, как череп у черепахи. На шее у Петровича висел моток шелка и ниток, а на коленях лежала какая-то старая тряпка. Он уже минуты три пытался продеть нитку в ушко иголки и не попадал. Поэтому он очень сердился на темноту и даже на саму нитку. Он ворчал вполголоса: «Не лезет, варварка; уела ты меня, шельма этакая!»

Акакию Акакиевичу было неприятно, что он пришел именно тогда, когда Петрович сердился. Он любил что-нибудь заказывать Петровичу, когда тот был уже немного под куражем. Или, как говорила его жена, «осадился сивухой, одноглазый черт». В таком состоянии Петрович обычно очень охотно уступал и соглашался. Он даже каждый раз кланялся и благодарил. Потом, правда, приходила жена и плакалась, что муж, мол, был пьян и поэтому взял дешево. Но прибавишь, бывало, один гривенник, и дело в шляпе. А теперь Петрович был, кажется, трезвый. Поэтому он был суровый, несговорчивый и любил запрашивать черт знает какие цены. Акакий Акакиевич это понял и уже хотел, как говорится, пойти назад. Но дело уже было начато. Петрович очень внимательно прищурил на него свой единственный глаз. И Акакий Акакиевич невольно сказал:

— Здравствуй, Петрович!

— Здравствовать желаю, судырь, — сказал Петрович. Он покосился своим глазом на руки Акакия Акакиевича. Ему хотелось увидеть, какую добычу тот принес.

— А я вот к тебе, Петрович, того…

Нужно знать, что Акакий Акакиевич говорил большей частью предлогами, наречиями и такими частицами, которые совсем ничего не значат. А если дело было очень трудное, он даже имел привычку совсем не заканчивать фразу. Так что очень часто он начинал речь словами: «Это, право, совершенно того…» А потом уже ничего не было. И сам он забывал об этом, думая, что уже все сказал.

— Что ж такое? — сказал Петрович. В то же время он осмотрел своим единственным глазом весь его вицмундир: воротник, рукава, спинку, фалды и петли. Все это было ему очень знакомо, потому что было его собственной работой. Такой уж обычай у портных: это первое, что портной сделает при встрече.

— А я вот того, Петрович… шинель-то, сукно… вот видишь, везде в других местах совсем крепкое. Оно немножко запылилось, и кажется, как будто старое, а оно новое. Да вот только в одном месте немного того… на спине, да еще вот на плече одном немного протерлось. Да вот на этом плече немножко — видишь, вот и все. И работы немного…

Петрович взял капот и сначала разложил его на столе. Он долго его рассматривал и покачал головой. Потом протянул руку к окну за круглой табакеркой. На табакерке был портрет какого-то генерала. Какого именно, неизвестно, потому что место, где было лицо, кто-то проткнул пальцем. А потом его заклеили квадратным кусочком бумажки. Петрович понюхал табаку, растянул капот на руках и посмотрел его против света. И опять покачал головой. Потом перевернул его подкладкой вверх и опять покачал. Снова снял крышку с заклеенным генералом и набил нос табаком. Потом закрыл табакерку, спрятал ее и наконец сказал:

— Нет, нельзя поправить: худой гардероб!

У Акакия Акакиевича от этих слов екнуло сердце.

— Отчего же нельзя, Петрович? — сказал он почти умоляющим голосом ребенка. — Ведь только на плечах протерлось. Ведь у тебя есть же какие-нибудь кусочки…

— Да кусочки-то можно найти, кусочки найдутся, — сказал Петрович. — Да нашить-то нельзя. Вещь совсем гнилая: тронешь иглой — а вот уж она и ползет.

— Пусть ползет, а ты тотчас заплаточку.

— Да заплаточку не на что положить. Держаться ей не за что, сукно совсем износилось. Только слава, что сукно, а подует ветер, так и разлетится.

— Ну, да уж прикрепи. Как же этак, право, того!..

— Нет, — сказал Петрович решительно, — ничего нельзя сделать. Дело совсем плохое. Вы уж лучше, когда придет зимнее холодное время, наделайте из нее себе онучек. Потому что чулок не греет. Это немцы выдумали, чтобы побольше денег себе забирать. — Петрович любил при случае уколоть немцев. — А шинель вам, видно, придется делать новую.

При слове «новую» у Акакия Акакиевича потемнело в глазах. Все, что было в комнате, начало путаться перед ним. Ясно он видел только одного генерала с заклеенным бумажкой лицом на крышке табакерки Петровича.

— Как же новую? — сказал он, все еще как будто во сне. — Ведь у меня и денег на это нет.

— Да, новую, — сказал Петрович с варварским спокойствием.

— Ну, а если бы пришлось новую, как бы она того…

— То есть сколько будет стоить?

— Да.

— Да три полсотни с лишком надо будет приложить, — сказал Петрович и значительно сжал губы. Он очень любил сильные эффекты. Он любил вдруг чем-нибудь совсем озадачить человека. А потом посмотреть искоса, какое лицо сделает тот после таких слов.

— Полтораста рублей за шинель! — вскрикнул бедный Акакий Акакиевич. Он вскрикнул, может быть, первый раз в жизни, потому что всегда говорил тихим голосом.

— Да-с, — сказал Петрович, — да еще какая шинель. Если положить на воротник куницу да сделать капюшон на шелковой подкладке, так и до двухсот дойдет.

— Петрович, пожалуйста, — говорил Акакий Акакиевич умоляющим голосом. Он не слышал и не старался слышать слов Петровича и всех его эффектов. — Как-нибудь поправь, чтобы она хоть сколько-нибудь еще послужила.

— Да нет, так выйдет: и работу зря убивать, и деньги попусту тратить, — сказал Петрович. После таких слов Акакий Акакиевич вышел совершенно уничтоженный.

А Петрович после его ухода долго еще стоял, значительно сжав губы, и не брался за работу. Он был доволен, что и себя не уронил, и искусство портного не предал.

На улице Акакий Акакиевич был как во сне. «Вот ведь дело-то этакое, — говорил он сам себе. — Я, право, и не думал, что оно выйдет того…» Потом он немного помолчал и прибавил: «Так вот как! Наконец вот что вышло. А я, право, совсем и предположить не мог, что оно будет этак». Потом опять было долгое молчание. После него он сказал: «Так этак-то! Вот какое уж, точно, совсем неожиданное, того… этого бы никак… этакое-то обстоятельство!» Сказав это, он пошел не домой, а совсем в другую сторону, и сам этого не заметил. По дороге его задел своим грязным боком трубочист и вычернил ему все плечо. С верхушки дома, который строили, на него высыпалась целая шапка извести. Он ничего этого не заметил. Потом он налетел на будочника. Тот поставил рядом с собой свою алебарду и натряхивал из рожка табак на свой мозолистый кулак. Только тогда Акакий Акакиевич немного очнулся. И то потому, что будочник сказал: «Чего лезешь в самое рыло, разве нет тебе трухтуара?» Это заставило его оглянуться и повернуть домой.

Только здесь он начал собирать мысли. Он увидел свое положение ясно, таким, какое оно есть. Он стал говорить с собой уже не отрывисто, а разумно и откровенно. Так говорят с умным другом, с которым можно поговорить о самом сердечном и близком деле. «Ну нет, — сказал Акакий Акакиевич, — теперь с Петровичем нельзя говорить. Он теперь того… жена, видно, как-нибудь его побила. А я лучше приду к нему в воскресенье утром. После субботы он будет косить глазом и будет сонный. Так ему нужно будет опохмелиться, а жена денег не даст. А я в это время ему гривенничек и того, в руку. Он и будет сговорчивее, и шинель тогда и того…» Так рассудил сам с собой Акакий Акакиевич и ободрил себя. Он дождался первого воскресенья. Издали он увидел, что жена Петровича куда-то вышла из дома. И он сразу пошел к нему. Петрович действительно после субботы сильно косил глазом. Голову он держал к полу и был совсем сонный. Но, несмотря на все это, как только он узнал, в чем дело, его как будто черт толкнул. «Нельзя, — сказал он, — извольте заказать новую». Тут-то Акакий Акакиевич и сунул ему гривенничек. «Благодарствую, сударь, подкреплюсь маленечко за ваше здоровье, — сказал Петрович. — А об шинели не извольте беспокоиться: она уже ни на что не годится. Новую шинель я вам сошью на славу, уж за это постоим».

Акакий Акакиевич опять было заговорил о починке. Но Петрович не дослышал и сказал: «Уж новую я вам сошью беспримерно, в этом извольте на меня положиться, постараемся. Можно будет даже сделать по моде: воротник будет застегиваться на серебряные лапки под аплике».

Тут-то Акакий Акакиевич увидел, что без новой шинели не обойтись, и совсем упал духом. Как же, в самом деле, на какие деньги ее сделать? Конечно, можно было отчасти надеяться на будущую награду к празднику. Но эти деньги уже давно были распределены заранее. Нужно было купить новые панталоны. Нужно было заплатить сапожнику старый долг: он пришил новые головки к старым голенищам. Еще нужно было заказать у швеи три рубашки. И штуки две того белья, которое неприлично называть в печатном тексте. Словом, все деньги должны были уйти. Пусть даже директор будет так добр и даст вместо сорока рублей сорок пять или пятьдесят. Все равно останется какая-то ерунда. Для шинельного капитала это будет капля в море. Хотя, конечно, он знал, что у Петровича бывала такая причуда. Он мог вдруг запросить черт знает какую огромную цену. Так что, бывало, даже сама жена не могла удержаться и кричала: «Что ты с ума сходишь, дурак такой! В другой раз почти даром работать возьмется. А теперь нелегкая понесла его запросить такую цену, какой он и сам не стоит!» Хотя, конечно, он знал, что Петрович возьмется сделать и за восемьдесят рублей. Но все-таки откуда взять эти восемьдесят рублей? Половину еще можно было найти. Половина бы нашлась, может быть, даже немножко больше. Но где взять другую половину?.. Но сначала читатель должен узнать, откуда взялась первая половина.

У Акакия Акакиевича была привычка: с каждого рубля, который он тратил, он откладывал по грошу. Он клал их в небольшой ящичек, запертый на ключ. В крышке была прорезана дырочка, чтобы бросать туда деньги. Каждые полгода он считал, сколько накопилось медных денег, и менял их на мелкое серебро. Так он делал уже давно. И за несколько лет накопилось больше сорока рублей. Итак, половина была в руках. Но где же взять другую половину? Где взять другие сорок рублей? Акакий Акакиевич думал, думал и решил, что нужно уменьшить обычные расходы. Хотя бы на один год. Не пить больше чай по вечерам. Не зажигать по вечерам свечу. А если нужно что-то делать, идти в комнату к хозяйке и работать при ее свечке. По улицам ходить как можно легче и осторожнее, по камням и плитам, почти на цыпочках. Так подметки не сотрутся слишком быстро. Как можно реже отдавать прачке стирать белье. А чтобы оно не пачкалось, каждый раз дома его снимать. И сидеть в одном только демикотоновом халате. Этот халат был очень старый, его щадило даже само время.

Нужно сказать правду: сначала ему было немного трудно привыкнуть к таким ограничениям. Но потом он как-то привык, и все пошло хорошо. Он даже совсем приучился голодать по вечерам. Но зато он питался духовно: он все время носил в мыслях вечную идею будущей шинели. С этих пор его жизнь как будто стала как-то полнее. Как будто он женился. Как будто рядом с ним был какой-то другой человек. Как будто он был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась идти с ним вместе по жизненной дороге. И эта подруга была не кто другая, как та же шинель. Шинель на толстой вате, на крепкой подкладке, которая не изнашивается. Он стал как-то живее и даже тверже характером. Он был как человек, который уже нашел и поставил себе цель. С его лица и из его поступков сами собой исчезли сомнение и нерешительность. Словом, исчезли все колеблющиеся и неясные черты. Иногда в его глазах показывался огонь. В голове даже мелькали самые смелые и дерзкие мысли: а не положить ли, в самом деле, куницу на воротник? От этих мыслей он чуть не стал рассеянным. Однажды, когда он переписывал бумагу, он чуть было не сделал ошибку, так что почти вслух вскрикнул «ух!» и перекрестился. Каждый месяц он хотя бы один раз заходил к Петровичу поговорить о шинели. Они говорили, где лучше купить сукно, и какого цвета, и по какой цене. Он возвращался домой немного озабоченный, но всегда довольный. Он думал, что наконец придет же время, когда все это купят и шинель будет сшита.

Дело пошло даже быстрее, чем он ожидал. Против всех ожиданий директор дал Акакию Акакиевичу не сорок и не сорок пять, а целых шестьдесят рублей. Может быть, директор почувствовал, что Акакию Акакиевичу нужна шинель. А может быть, так получилось само собой. Но только у него теперь оказалось лишних двадцать рублей. Это ускорило дело. Еще каких-нибудь два-три месяца небольшого голода — и у Акакия Акакиевича набралось около восьмидесяти рублей. Его сердце, обычно очень спокойное, забилось. В первый же день он пошел вместе с Петровичем в лавки. Купили очень хорошего сукна. И неудивительно: об этом думали еще за полгода. Почти каждый месяц они заходили в лавки, чтобы узнать цены. Зато сам Петрович сказал, что лучше сукна не бывает. На подкладку выбрали коленкор. Но коленкор был такой хороший и плотный, что, по словам Петровича, был даже лучше шелка. И на вид он был красивее и блестел сильнее. Куницу не купили, потому что она была действительно дорогая. А вместо нее выбрали кошку, лучшую, какая только нашлась в лавке. Издали эту кошку всегда можно было принять за куницу. Петрович возился с шинелью всего две недели, потому что нужно было много простегивать. Иначе она была бы готова раньше. За работу Петрович взял двенадцать рублей. Меньше никак нельзя было. Все было сшито шелком, двойным мелким швом. А потом Петрович прошел по каждому шву собственными зубами и выдавил ими разные фигуры.

Это было… трудно сказать, в какой именно день. Но, наверное, это был самый торжественный день в жизни Акакия Акакиевича. В этот день Петрович наконец принес шинель. Он принес ее утром, как раз перед тем, как нужно было идти в департамент. Никогда шинель не пришлась бы так кстати, как теперь, потому что уже начинались довольно сильные морозы. Казалось, что они станут еще сильнее. Петрович пришел с шинелью, как и положено хорошему портному. На его лице было такое значительное выражение, какого Акакий Акакиевич еще никогда не видел. Казалось, он хорошо понимал, что сделал немалое дело и вдруг показал, какая глубокая пропасть лежит между портными. Одни только ставят подкладки и переделывают. А другие шьют новое. Он вынул шинель из носового платка, в котором ее принес. Платок только что вернулся от прачки. Потом Петрович свернул его и положил в карман, чтобы им пользоваться. Вынув шинель, он очень гордо посмотрел. Держа ее в обеих руках, он очень ловко набросил ее на плечи Акакию Акакиевичу. Потом потянул ее сзади рукой вниз. Потом немного распахнул ее на Акакии Акакиевиче, красиво, как драпировку. Акакий Акакиевич, как человек немолодой, захотел попробовать надеть рукава. Петрович помог надеть и рукава. Оказалось, что и в рукавах шинель была хороша. Словом, шинель была совсем как раз впору. Петрович не забыл сказать, почему взял так дешево. Он живет без вывески на небольшой улице и к тому же давно знает Акакия Акакиевича. А на Невском проспекте с него взяли бы за одну только работу семьдесят пять рублей. Акакий Акакиевич не хотел спорить об этом с Петровичем. Да он и боялся всех больших сумм, которыми Петрович любил пускать пыль в глаза. Он заплатил ему, поблагодарил и сразу пошел в новой шинели в департамент. Петрович вышел вслед за ним. Он остался на улице и долго еще смотрел издали на шинель. Потом он нарочно пошел в сторону. Он обошел кругом по кривому переулку и опять выбежал на улицу. Так он мог еще раз посмотреть на свою шинель с другой стороны, то есть прямо спереди.

А Акакий Акакиевич тем временем шел в самом праздничном настроении. Каждую минуту он чувствовал, что на плечах у него новая шинель. Несколько раз он даже усмехнулся от внутреннего удовольствия. И правда, две выгоды: во-первых, тепло, а во-вторых, хорошо. Дороги он совсем не заметил и вдруг оказался в департаменте. В швейцарской он снял шинель, осмотрел ее со всех сторон и поручил швейцару особенно за ней смотреть. Неизвестно как, но в департаменте все вдруг узнали, что у Акакия Акакиевича новая шинель. И что капота больше нет. Все в ту же минуту выбежали в швейцарскую смотреть новую шинель Акакия Акакиевича. Начали его поздравлять, приветствовать, так что сначала он только улыбался, а потом ему стало даже стыдно. А потом все окружили его и стали говорить, что нужно вспрыснуть новую шинель. И что он должен, по крайней мере, устроить для всех вечер. Тут Акакий Акакиевич совсем растерялся. Он не знал, как быть, что отвечать и как отказаться. Через несколько минут, весь красный, он начал довольно простодушно уверять, что это совсем не новая шинель. Что это так, что это старая шинель. Наконец заговорил один из чиновников, даже какой-то помощник столоначальника. Наверное, он хотел показать, что он совсем не гордый и знается даже с теми, кто ниже его. Он сказал: «Так и быть, я вместо Акакия Акакиевича даю вечер. Прошу всех сегодня ко мне на чай: я же, как нарочно, сегодня именинник». Чиновники, конечно, тут же поздравили помощника столоначальника и с радостью приняли приглашение. Акакий Акакиевич начал было отказываться. Но все стали говорить, что это невежливо, что это просто стыд и срам. И он уже никак не мог отказаться. Впрочем, потом ему стало приятно: он вспомнил, что так сможет пройтись в новой шинели даже вечером.

Весь этот день был для Акакия Акакиевича как самый большой торжественный праздник. Он вернулся домой в самом счастливом настроении. Он снял шинель и бережно повесил ее на стену. Еще раз он полюбовался сукном и подкладкой. А потом нарочно вытащил для сравнения свой прежний капот, который совсем расползся. Он посмотрел на него и даже сам засмеялся: такая была большая разница! И потом за обедом он долго еще усмехался, как только вспоминал, в каком состоянии капот. Пообедал он весело. После обеда он уже ничего не писал, никаких бумаг. Он просто немножко понежился на кровати, как настоящий сибарит, пока не стемнело. Потом, не откладывая, он оделся, надел шинель на плечи и вышел на улицу.

Где именно жил чиновник, который его пригласил, мы, к сожалению, сказать не можем. Память начинает нам сильно изменять. Все, что есть в Петербурге, все улицы и дома слились и смешались в голове. Так что очень трудно достать оттуда что-нибудь в порядке. Как бы то ни было, верно, по крайней мере, одно: чиновник жил в лучшей части города. Значит, очень не близко от Акакия Акакиевича. Сначала Акакию Акакиевичу нужно было пройти несколько пустых улиц, где было мало света. Но чем ближе он подходил к квартире чиновника, тем живее становились улицы. Людей было больше, а свет ярче. Прохожие мелькали все чаще. Стали попадаться и дамы, красиво одетые. У мужчин попадались бобровые воротники. Реже встречались ваньки с деревянными решетчатыми санками, утыканными позолоченными гвоздиками. Наоборот, все чаще попадались лихачи в малиновых бархатных шапках. У них были лакированные санки и медвежьи одеяла. По улице пролетали кареты с украшенными козлами, и их колеса визжали по снегу. Акакий Акакиевич смотрел на все это как на новость. Он уже несколько лет не выходил по вечерам на улицу. Он с любопытством остановился перед светлым окном магазина, чтобы посмотреть на картину. На ней была нарисована какая-то красивая женщина. Она снимала с себя башмак, и так была видна вся ее нога, очень недурная. А за ее спиной, из дверей другой комнаты, выглядывал какой-то мужчина. У него были бакенбарды и красивая эспаньолка под губой. Акакий Акакиевич покачал головой, усмехнулся и пошел дальше своей дорогой. Почему он усмехнулся? Может быть, потому, что увидел вещь совсем незнакомую. Но о такой вещи у каждого все-таки есть какое-то чутье. Или, может быть, он подумал, как многие другие чиновники: «Ну, уж эти французы! Что и говорить, уж если захотят что-нибудь того, так уж точно того…» А может быть, он даже и этого не подумал. Ведь нельзя же залезть в душу человеку и узнать все, что он думает.

Наконец он дошел до дома, где жил помощник столоначальника. Помощник столоначальника жил на широкую ногу: на лестнице горел фонарь, квартира была на втором этаже. Войдя в переднюю, Акакий Акакиевич увидел на полу целые ряды калош. Среди них, посреди комнаты, стоял самовар. Он шумел и выпускал клубы пара. На стенах висели шинели и плащи. Некоторые из них были даже с бобровыми воротниками или с бархатными отворотами. За стеной были слышны шум и разговор. Вдруг они стали ясными и звонкими: открылась дверь, и вышел лакей. Он нес поднос с пустыми стаканами, сливочником и корзиной сухарей. Видно было, что чиновники уже давно собрались и выпили по первому стакану чаю. Акакий Акакиевич сам повесил свою шинель и вошел в комнату. Перед ним разом замелькали свечи, чиновники, трубки, столы для карт. До его ушей смутно долетали быстрые разговоры со всех сторон и шум стульев, которые двигали. Он очень неловко остановился посреди комнаты. Он пытался придумать, что ему делать. Но его уже заметили и встретили криком. Все тут же пошли в переднюю и снова осмотрели его шинель. Акакий Акакиевич немного смутился. Но он был человек простой и искренний. Поэтому он не мог не радоваться, когда видел, как все хвалят шинель. Потом, конечно, все бросили и его, и шинель. И пошли, как обычно, к столам для виста.

Все это — шум, разговоры, толпа людей — было как-то странно для Акакия Акакиевича. Он просто не знал, как ему быть, куда девать руки, ноги и всю свою фигуру. Наконец он подсел к игрокам. Он смотрел в карты, заглядывал в лица то одному, то другому. Через некоторое время он начал зевать и чувствовать, что ему скучно. Тем более что давно прошло то время, когда он обычно ложился спать. Он хотел попрощаться с хозяином, но его не отпустили. Ему сказали, что непременно нужно выпить по бокалу шампанского в честь обновки. Через час подали ужин: винегрет, холодную телятину, паштет, пирожки из кондитерской и шампанское. Акакия Акакиевича заставили выпить два бокала. После них он почувствовал, что в комнате стало веселее. Но он никак не мог забыть, что уже двенадцать часов и что давно пора домой. Чтобы хозяин как-нибудь не стал его удерживать, он тихонько вышел из комнаты. В передней он нашел свою шинель. Он не без сожаления увидел, что она лежит на полу. Он стряхнул ее, снял с нее каждую пушинку, надел на плечи и спустился по лестнице на улицу.

На улице было еще светло. Некоторые мелкие лавочки были еще открыты. Эти лавочки — постоянные клубы для слуг и всяких других людей. Другие лавочки были закрыты. Но через всю щель в двери из них падала длинная полоса света. Значит, люди там еще были. Наверное, служанки или слуги еще заканчивали свои сплетни и разговоры. А их господа в это время совсем не понимали, где же их слуги. Акакий Акакиевич шел в веселом настроении. Он даже вдруг, неизвестно почему, побежал было за какой-то дамой. Она прошла мимо, как молния, и каждая часть ее тела была в необыкновенном движении. Но он тут же остановился и пошел опять, как прежде, очень тихо. Он сам удивился, откуда у него взялась такая рысь. Скоро перед ним потянулись те пустые улицы, которые и днем не очень веселы, а тем более вечером. Теперь они стали еще глуше и безлюднее. Фонари попадались все реже: видно, масла для них давали уже меньше. Пошли деревянные дома, заборы. Нигде ни души. Только снег сверкал на улицах. Да печально чернели низенькие бедные домики, которые спали с закрытыми ставнями. Он подошел к тому месту, где улицу перерезала бесконечная площадь. Дома на другой ее стороне были едва видны. Эта площадь глядела страшной пустыней.

Вдали, бог знает где, мелькал огонек в какой-то будке. Казалось, что эта будка стоит на краю света. Веселость Акакия Акакиевича здесь как-то сильно уменьшилась. Он вышел на площадь не без какого-то невольного страха. Как будто его сердце чувствовало что-то недоброе. Он оглянулся назад и по сторонам: вокруг него было настоящее море. «Нет, лучше и не смотреть», — подумал он. И он пошел с закрытыми глазами. Потом он открыл их, чтобы узнать, близко ли конец площади. И вдруг он увидел, что перед ним, почти перед самым носом, стоят какие-то люди с усами. Какие именно, он даже не мог разглядеть. У него потемнело в глазах, и в груди забилось сердце. «А ведь шинель-то моя!» — сказал один из них громовым голосом и схватил его за воротник. Акакий Акакиевич хотел уже закричать «караул». Но другой поднес к самому его рту кулак величиной с голову чиновника. «А вот только крикни!» — сказал он. Акакий Акакиевич почувствовал только, как с него сняли шинель. Потом его ударили коленом, и он упал на спину в снег. И больше он ничего не чувствовал.

Через несколько минут он пришел в себя и поднялся на ноги. Но никого уже не было. Он почувствовал, что в поле холодно и шинели нет. Он стал кричать. Но голос его, казалось, и не думал долетать до концов площади. В отчаянии, не переставая кричать, он побежал через площадь прямо к будке. Рядом с будкой стоял будочник. Он опирался на свою алебарду и смотрел, кажется, с любопытством. Ему хотелось узнать, какого черта к нему бежит издали и кричит человек. Акакий Акакиевич подбежал к нему и начал кричать задыхающимся голосом. Он кричал, что будочник спит и ни за чем не смотрит. Что он не видит, как грабят человека. Будочник ответил, что ничего не видел. Он видел только, как его остановили посреди площади какие-то два человека. Но он думал, что это его приятели. Пусть он лучше не ругается напрасно, а завтра сходит к надзирателю. Надзиратель найдет, кто взял шинель.

Акакий Акакиевич прибежал домой в полном беспорядке. Волосы, которых у него оставалось немного на висках и на затылке, совсем растрепались. Бок, грудь и все панталоны были в снегу. Старуха, его квартирная хозяйка, услышала страшный стук в дверь. Она быстро вскочила с постели и побежала открывать. Башмак был у нее только на одной ноге. Рукой она из скромности придерживала на груди рубашку. Но, открыв дверь, она отступила назад: она увидела Акакия Акакиевича в таком виде. Когда же он рассказал, в чем дело, она всплеснула руками. Она сказала, что нужно идти прямо к частному. Квартальный обманет: пообещает и будет только водить туда-сюда. А лучше всего идти прямо к частному. Она его даже знает, потому что Анна, чухонка, раньше служила у нее кухаркой. А теперь Анна поступила к частному нянькой. Хозяйка часто видит его самого, когда он проезжает мимо их дома. И каждое воскресенье он бывает в церкви. Он молится, а в то же время весело смотрит на всех. Значит, по всему видно, он должен быть добрый человек. Выслушав такое решение, Акакий Акакиевич печально побрел в свою комнату. А как он провел там ночь, пусть судит тот, кто может хоть немного представить себе положение другого.

Рано утром он пошел к частному. Но ему сказали, что частный спит. Он пришел в десять часов — опять сказали: спит. Он пришел в одиннадцать часов — сказали: да нет частного дома. Он пришел в обеденное время. Но писари в прихожей никак не хотели его пускать. Они непременно хотели узнать, по какому делу он пришел, что ему нужно и что случилось. Так что наконец Акакий Акакиевич один раз в жизни захотел показать характер. Он сказал прямо, что ему нужно лично видеть самого частного. Они не смеют его не пустить. Он пришел из департамента по казенному делу. И если он на них пожалуется, вот тогда они увидят. Против этого писари ничего не посмели сказать. Один из них пошел позвать частного. Частный выслушал рассказ о грабеже шинели как-то очень странно. Он не обратил внимания на главное в этом деле. Вместо этого он стал расспрашивать Акакия Акакиевича о другом. Почему он так поздно возвращался? Не заходил ли он, не был ли в каком-нибудь непорядочном доме? Так что Акакий Акакиевич совсем смутился и вышел от него. Он сам не знал, пойдет ли дело о шинели как надо или нет. Весь этот день он не был на службе. Это был единственный такой случай в его жизни.

На другой день он пришел весь бледный, в своем старом капоте, который стал еще жальче. Нашлись такие чиновники, которые даже тут посмеялись над Акакием Акакиевичем. Но все-таки рассказ о грабеже шинели многих тронул. Решили тут же собрать для него деньги. Но собрали самую мелочь, потому что чиновники и без того уже много потратили. Они заплатили за портрет директора. И еще за какую-то книгу, которую предложил начальник отделения. Он был приятелем автора. Итак, сумма вышла самая пустяковая. Один человек из сострадания решил хотя бы помочь Акакию Акакиевичу добрым советом. Он сказал, чтобы тот не ходил к квартальному. Потому что квартальному хочется, чтобы начальство его похвалило. И поэтому может случиться, что он найдет каким-нибудь образом шинель. Но шинель все равно останется в полиции, если он не покажет законных доказательств, что она его. А лучше всего обратиться к одному *значительному лицу*. *Значительное лицо* спишется и снесется с кем нужно и может заставить дело идти успешнее. Делать нечего, Акакий Акакиевич решил идти к *значительному лицу*.

Какая именно была должность у *значительного лица* и в чем она состояла, до сих пор неизвестно. Нужно знать, что *одно значительное лицо* недавно стал значительным лицом. А до этого он был незначительным лицом. Впрочем, его место и теперь не считалось значительным, если сравнить с другими, еще более значительными. Но всегда найдутся такие люди, для которых незначительное в глазах других уже значительно. Впрочем, он старался увеличить свою значительность многими другими способами. Он завел порядок, чтобы низшие чиновники встречали его еще на лестнице, когда он приходил на службу. Чтобы никто не смел приходить к нему прямо. Чтобы все шло строжайшим порядком: коллежский регистратор докладывал бы губернскому секретарю. Губернский секретарь — титулярному или другому, какой придется. И только так дело доходило бы до него. Так уж на святой Руси все заражено подражанием: каждый передразнивает своего начальника и кривляется, как он. Говорят даже, что одного титулярного советника сделали начальником какой-то отдельной маленькой канцелярии. И он тут же отгородил себе особую комнату и назвал ее «комнатой присутствия». У дверей он поставил каких-то капельдинеров с красными воротниками, в галунах. Они брались за ручку двери и открывали ее каждому, кто приходил. А ведь в «комнате присутствия» с трудом помещался обыкновенный письменный стол.

Манеры и обычаи *значительного лица* были солидные и величественные, но не сложные. Главной основой его системы была строгость. «Строгость, строгость и — строгость», — обычно говорил он. При последнем слове он обычно очень значительно смотрел в лицо тому, с кем говорил. Хотя для этого не было никакой причины, потому что весь правительственный механизм канцелярии составлял десяток чиновников. И они и без того боялись как положено. Завидев его издали, они уже бросали дело и ждали, стоя навытяжку, пока начальник пройдет через комнату. Его обычный разговор с низшими был строгим. Он состоял почти из трех фраз: «Как вы смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?» Впрочем, в душе он был добрый человек. Он был хорош с товарищами и любил помогать. Но генеральский чин совсем сбил его с толку. Получив генеральский чин, он как-то запутался, сбился с пути и совсем не знал, как ему быть. Когда он был с равными себе, он был еще человек как человек. Очень порядочный, во многих отношениях даже не глупый. Но иногда он оказывался в обществе, где люди были хоть на один чин ниже его. Тогда он был просто никуда не годен. Он молчал, и его положение вызывало жалость. Тем более что он сам чувствовал, что мог бы провести время гораздо лучше. В его глазах иногда было видно сильное желание присоединиться к какому-нибудь интересному разговору и кружку. Но его останавливала мысль: не будет ли это слишком много с его стороны? Не будет ли это фамильярно? И не уронит ли он этим своего значения? Из-за таких рассуждений он всегда оставался в одном и том же молчаливом состоянии. Только изредка он произносил какие-то короткие звуки. И так он получил титул скучнейшего человека.

К такому-то значительному лицу и пришел наш Акакий Акакиевич. И пришел в самое неудачное время. Это было некстати для него самого, но, впрочем, кстати для значительного лица. Значительное лицо был в своем кабинете. Он очень-очень весело разговаривал с одним старым знакомым и товарищем детства. Тот недавно приехал, и они несколько лет не виделись. В это время ему доложили, что пришел какой-то Башмачкин. Он спросил отрывисто: «Кто такой?» Ему ответили: «Какой-то чиновник». «А! Может подождать, теперь не время», — сказал значительный человек. Здесь нужно сказать, что значительный человек просто соврал. Время у него было. Они с приятелем давно уже обо всем переговорили. И давно уже прерывали разговор очень длинными молчаниями. Они только слегка похлопывали друг друга по ляжке и приговаривали: «Так-то, Иван Абрамович!» — «Этак-то, Степан Варламович!» Но, несмотря на все это, он велел чиновнику подождать. Он хотел показать приятелю, как долго чиновники ждут у него в передней. А приятель давно не служил и засиделся дома в деревне. Наконец они вдоволь наговорились, а еще больше намолчались. Значительное лицо выкурил сигару в очень удобном кресле с откидной спинкой. И тут он как будто вдруг вспомнил. У дверей стоял секретарь с бумагами для доклада. Значительное лицо сказал ему: «Да, ведь там стоит, кажется, чиновник; скажите ему, что он может войти». Он увидел скромный вид Акакия Акакиевича и его старенький вицмундир. Он вдруг повернулся к нему и сказал: «Что вам угодно?» Он сказал это голосом отрывистым и твердым. Этому голосу он нарочно учился заранее у себя в комнате, один, перед зеркалом. Учился еще за неделю до того, как получил свое нынешнее место и генеральский чин.

Акакий Акакиевич уже заранее почувствовал робость, как и положено. Он немного смутился. Как мог, насколько позволял ему язык, он объяснил свое дело. Частицу «того» он прибавлял даже чаще, чем обычно. Он сказал, что была, мол, шинель совершенно новая. А теперь его ограбили бесчеловечным образом. И он обращается к нему, чтобы тот заступился, как-нибудь того… Списался бы с господином обер-полицмейстером или с кем-нибудь другим и нашел шинель. Генералу, неизвестно почему, такое обращение показалось фамильярным.

— Что вы, милостивый государь, — продолжал он отрывисто, — не знаете порядка? Куда вы зашли? Не знаете, как делаются дела? Об этом вы должны были сначала подать просьбу в канцелярию. Она пошла бы к столоначальнику, к начальнику отделения, потом ее передали бы секретарю. А секретарь доставил бы ее уже мне…

— Но, ваше превосходительство, — сказал Акакий Акакиевич. Он старался собрать всю маленькую горсть смелости, какая только в нем была. И в то же время он чувствовал, что ужасно вспотел. — Я ваше превосходительство осмелился побеспокоить потому, что секретари того… ненадежный народ…

— Что, что, что? — сказал значительное лицо. — Откуда вы набрались такого духу? Откуда вы набрались таких мыслей? Что за буйство такое распространилось среди молодых людей против начальников и высших!

Значительное лицо, кажется, не заметил, что Акакию Акакиевичу было уже за пятьдесят лет. Значит, молодым человеком его можно было назвать разве только относительно. То есть если сравнивать с тем, кому уже за семьдесят лет.

— Знаете ли вы, кому это говорите? Понимаете ли вы, кто стоит перед вами? Понимаете ли вы это, понимаете ли это? Я вас спрашиваю.

Тут он топнул ногой. Он поднял голос до такой сильной ноты, что страшно стало бы и не Акакию Акакиевичу. Акакий Акакиевич так и обмер. Он пошатнулся, затрясся всем телом и никак не мог стоять. Тут же подбежали сторожа и поддержали его. Иначе он упал бы на пол. Его вынесли почти без движения. А значительное лицо был доволен, что эффект оказался даже сильнее, чем он ожидал. Он был в восторге от мысли, что его слово может даже лишить человека чувств. Он искоса посмотрел на приятеля, чтобы узнать, как тот на это смотрит. И не без удовольствия увидел, что приятель был в самом неопределенном состоянии. Приятель даже сам начинал чувствовать страх.

Как он спустился с лестницы, как вышел на улицу, ничего этого Акакий Акакиевич уже не помнил. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Никогда в жизни его так сильно не распекал генерал, да еще и чужой. Он шел через метель, которая свистела на улицах. Рот у него был открыт, и он все время сбивался с тротуаров. Ветер, по петербургскому обычаю, дул на него со всех четырех сторон, из всех переулков. Вмиг ему надуло в горло жабу. Он добрался домой и не мог сказать ни одного слова. Он весь распух и слег в постель. Вот как сильно иногда действует надлежащее распеканье! На другой же день у него началась сильная горячка. Благодаря щедрой помощи петербургского климата болезнь пошла быстрее, чем можно было ожидать. Пришел доктор и пощупал пульс. Он ничего не смог сделать, а только прописал припарку. Да и то только для того, чтобы больной не остался без благодетельной помощи медицины. А впрочем, он тут же объявил ему, что через полтора суток будет непременный капут. Потом он повернулся к хозяйке и сказал: «А вы, матушка, и времени даром не теряйте. Закажите ему теперь же сосновый гроб, потому что дубовый будет для него дорог». Слышал ли Акакий Акакиевич эти роковые для него слова? А если слышал, потрясли ли они его? Пожалел ли он о своей горькой жизни? Ничего этого не известно, потому что он все время был в бреду и в жару.

Ему все время представлялись видения, одно страннее другого. То он видел Петровича и заказывал ему шинель с какими-то ловушками для воров. Воры все время чудились ему под кроватью. Он каждую минуту звал хозяйку, чтобы она вытащила одного вора даже из-под одеяла. То он спрашивал, зачем перед ним висит его старый капот, ведь у него есть новая шинель. То ему казалось, что он стоит перед генералом и слушает надлежащее распеканье. И он приговаривал: «Виноват, ваше превосходительство!» То, наконец, он даже ругался и богохульствовал самыми страшными словами. Так что старушка хозяйка даже крестилась: никогда в жизни она не слышала от него ничего подобного. Тем более что эти слова шли сразу за словами «ваше превосходительство». Дальше он говорил совершенную бессмыслицу, так что ничего нельзя было понять. Можно было только видеть, что все беспорядочные слова и мысли крутились вокруг одной и той же шинели. Наконец бедный Акакий Акакиевич умер.

Его комнату и вещи не опечатывали, потому что, во-первых, не было наследников. А во-вторых, наследства осталось очень мало. Вот оно: пучок гусиных перьев, десть белой казенной бумаги, три пары носков. Еще две-три пуговицы, которые оторвались от панталон, и уже известный читателю капот. Кому все это досталось, бог знает. Признаюсь, этим не интересовался даже тот, кто рассказывает эту повесть. Акакия Акакиевича увезли и похоронили. И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто его там никогда и не было. Исчезло и скрылось существо, которое никто не защищал. Оно никому не было дорого и ни для кого не было интересно. На него не обратил внимания даже естествоиспытатель. А ведь такой ученый не пропустит обыкновенную муху: посадит ее на булавку и рассмотрит в микроскоп. Это существо покорно терпело насмешки в канцелярии. Оно сошло в могилу без всякого особенного дела. Но все-таки для него, хотя перед самым концом жизни, мелькнул светлый гость в виде шинели. Этот гость на миг оживил его бедную жизнь. А потом на это существо так же невыносимо обрушилось несчастье, как обрушивалось оно на царей и повелителей мира…

Через несколько дней после его смерти из департамента к нему на квартиру послали сторожа. Ему приказали передать, чтобы Акакий Акакиевич немедленно явился: начальник, мол, требует. Но сторож вернулся ни с чем. Он доложил, что Акакий Акакиевич больше не может прийти. На вопрос «почему?» он ответил так: «Да так, уж он умер, четвертого дня похоронили». Так в департаменте узнали о смерти Акакия Акакиевича. А на другой день на его месте уже сидел новый чиновник. Он был гораздо выше ростом. И буквы он писал уже не таким прямым почерком, а гораздо наклоннее и косее.

Но кто бы мог подумать, что это еще не все об Акакии Акакиевиче? Ему было суждено несколько дней пожить шумно после своей смерти. Как будто в награду за жизнь, которую никто не замечал. Но так случилось, и наша бедная история неожиданно получает фантастический конец. По Петербургу вдруг пошли слухи. Говорили, что у Калинкина моста и еще дальше по ночам стал появляться мертвец в виде чиновника. Он ищет какую-то украденную шинель. И под видом украденной шинели он срывает со всех плеч всякие шинели, не разбирая чина и звания. Шинели на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы. Словом, всякие меха и кожи, какие только придумали люди, чтобы прикрыть собственную кожу. Один из чиновников департамента своими глазами видел мертвеца и тут же узнал в нем Акакия Акакиевича. Но ему стало так страшно, что он бросился бежать со всех ног. Поэтому он не смог хорошенько рассмотреть мертвеца. Он видел только, как тот издали погрозил ему пальцем. Со всех сторон все время приходили жалобы. Люди жаловались, что спины и плечи совсем простужаются, потому что по ночам с них сдергивают шинели. Ладно бы еще только у титулярных советников, а то даже у самих тайных советников!

Полиция получила приказ поймать мертвеца любой ценой, живого или мертвого. И наказать его, в пример другим, самым жестоким образом. И это почти удалось. Будочник какого-то квартала в Кирюшкином переулке уже совсем схватил мертвеца за воротник. Он поймал его прямо на месте преступления. Мертвец как раз пытался сдернуть фризовую шинель с какого-то отставного музыканта. Этот музыкант в свое время свистел на флейте. Схватив мертвеца за воротник, будочник своим криком позвал двух других товарищей. Он велел им держать мертвеца. А сам только на одну минуту полез в сапог, чтобы вытащить оттуда тавлинку с табаком. Ему хотелось немного освежить свой нос, который шесть раз в жизни был отморожен. Но табак, наверное, был такой, что его не мог вынести даже мертвец. Будочник закрыл пальцем правую ноздрю и хотел втянуть левой полгорсти табаку. Но не успел: мертвец чихнул так сильно, что забрызгал глаза всем троим. Пока они поднимали кулаки, чтобы протереть глаза, мертвеца и след простыл. Так что они даже не знали, был ли он на самом деле в их руках. С тех пор будочники стали так бояться мертвецов, что боялись хватать даже живых. Они только кричали издали: «Эй, ты, ступай своею дорогою!» А мертвец-чиновник стал показываться даже за Калинкиным мостом и наводил немалый страх на всех робких людей.

Но мы совсем забыли про *одно значительное лицо*. А ведь он, по правде говоря, был чуть ли не причиной фантастического направления этой, впрочем, совершенно правдивой истории. Прежде всего справедливость требует сказать вот что. Бедный Акакий Акакиевич ушел, распеченный в пух и прах. И скоро после этого *одно значительное лицо* почувствовал что-то вроде жалости. Сострадание было ему не чуждо. Его сердцу были доступны многие добрые движения, хотя чин очень часто мешал им показаться. Как только приезжий приятель вышел из его кабинета, он даже задумался о бедном Акакии Акакиевиче. И с тех пор почти каждый день ему представлялся бледный Акакий Акакиевич, который не выдержал служебного распеканья. Мысль о нем так его тревожила, что через неделю он решил даже послать к нему чиновника. Нужно было узнать, как он и что с ним, и нельзя ли в самом деле чем-нибудь ему помочь. Ему доложили, что Акакий Акакиевич внезапно умер от горячки. Тогда он был даже поражен. Он слышал упреки совести и весь день был не в духе. Ему хотелось хоть немного развлечься и забыть неприятное впечатление. Поэтому он поехал на вечер к одному из своих приятелей. Там он нашел порядочное общество. А что лучше всего — все там были почти одного и того же чина. Так что он совсем ничем не был связан. Это удивительно подействовало на его настроение. Он развернулся, стал приятным в разговоре, любезным. Словом, он провел вечер очень приятно. За ужином он выпил стакана два шампанского. Это, как известно, неплохое средство для веселья. Шампанское настроило его на разные необычные поступки. А именно: он решил еще не ехать домой, а заехать к одной знакомой даме, Каролине Ивановне. Это была дама, кажется, немецкого происхождения. К ней он чувствовал совершенно приятельские отношения.

Нужно сказать, что значительное лицо был уже человек немолодой, хороший муж, почтенный отец семейства. У него было два сына, и один из них уже служил в канцелярии. И еще была милая шестнадцатилетняя дочь с немного выгнутым, но хорошеньким носиком. Они каждый день приходили целовать его руку и приговаривали: «bonjour, papa». Его жена была еще свежая женщина и даже совсем не дурная. Она сначала давала ему поцеловать свою руку. А потом переворачивала ее другой стороной и целовала его руку. Значительное лицо был, впрочем, вполне доволен домашними семейными нежностями. Но он нашел приличным иметь для дружеских отношений приятельницу в другой части города. Эта приятельница была ничуть не лучше и не моложе его жены. Но такие уж бывают на свете загадки, и судить о них не наше дело.

Итак, значительное лицо спустился по лестнице, сел в сани и сказал кучеру: «К Каролине Ивановне». А сам очень роскошно закутался в теплую шинель. Он был в том приятном состоянии, лучше которого для русского человека и не придумаешь. Это когда сам ни о чем не думаешь, а мысли сами лезут в голову, одна приятнее другой. И даже не нужно трудиться их догонять и искать. Полный удовольствия, он слегка вспоминал все веселые моменты вечера. Все слова, от которых хохотал небольшой кружок. Многие из них он даже повторял вполголоса. И он нашел, что они так же смешны, как и раньше. Поэтому неудивительно, что и сам он смеялся от души. Иногда, впрочем, ему мешал порывистый ветер. Ветер вдруг вырывался бог знает откуда и неизвестно почему. Он так и резал в лицо и бросал туда клочки снега. Воротник шинели он раздувал, как парус. Или вдруг с неестественной силой набрасывал воротник ему на голову. И значительному лицу все время приходилось из него выкарабкиваться.

Вдруг значительное лицо почувствовал, что кто-то очень крепко схватил его за воротник. Он обернулся и увидел человека небольшого роста в старом поношенном вицмундире. И не без ужаса узнал в нем Акакия Акакиевича. Лицо чиновника было бледное, как снег, и выглядело совсем как лицо мертвеца. Но вот рот мертвеца искривился, и от него страшно пахнуло могилой. Тут ужас значительного лица перешел все границы. А мертвец сказал такие слова: «А! так вот ты наконец! наконец я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно! не похлопотал об моей, да еще и распек, — отдавай же теперь свою!»

Бедное *значительное лицо* чуть не умер. В канцелярии и вообще перед низшими он был человек с характером. Глядя на один только его мужественный вид и фигуру, каждый говорил: «У, какой характер!» Но здесь он почувствовал такой страх, как и очень многие люди с богатырской внешностью. Так что он даже стал бояться, и не без причины, что с ним случится какой-нибудь болезненный припадок. Он сам поскорее скинул с плеч свою шинель. И закричал кучеру не своим голосом: «Пошел во весь дух домой!» Кучер услышал этот голос. Таким голосом обычно говорят в решительные минуты, и за ним даже следует кое-что гораздо более действенное. Поэтому кучер на всякий случай втянул голову в плечи, замахнулся кнутом и помчался как стрела. Минут через шесть с небольшим значительное лицо был уже у подъезда своего дома. Бледный, перепуганный и без шинели, он приехал не к Каролине Ивановне, а к себе. Кое-как он добрел до своей комнаты и провел ночь в очень большом беспорядке. Поэтому на другой день утром за чаем дочь сказала ему прямо: «Ты сегодня совсем бледен, папа». Но папа молчал. Он никому не сказал ни слова о том, что с ним случилось, где он был и куда хотел ехать. Это происшествие сильно на него подействовало. Он даже гораздо реже стал говорить подчиненным: «Как вы смеете, понимаете ли, кто перед вами?» А если и говорил, то только после того, как сначала выслушает, в чем дело.

Но еще замечательнее то, что с тех пор мертвец-чиновник совсем перестал появляться. Видно, генеральская шинель пришлась ему совершенно по плечам. По крайней мере, нигде больше не было слышно, чтобы с кого-нибудь сдергивали шинели. Впрочем, многие деятельные и заботливые люди никак не хотели успокоиться. Они поговаривали, что в дальних частях города все еще показывается мертвец-чиновник. И правда, один коломенский будочник своими глазами видел, как из-за одного дома показалось привидение. Но этот будочник был от природы немного слабый. Так что однажды обыкновенный взрослый поросенок выскочил из какого-то частного дома и сбил его с ног. Извозчики, которые стояли вокруг, очень смеялись. А будочник за такую насмешку потребовал с каждого из них по грошу на табак. Итак, будучи слабым, он не посмел остановить привидение. Он только шел за ним в темноте. Наконец привидение вдруг оглянулось, остановилось и спросило: «Тебе чего хочется?» И показало такой кулак, какого и у живых не найдешь. Будочник сказал: «Ничего», — и тут же повернул назад. Привидение, однако, было уже гораздо выше ростом и носило огромные усы. Оно направилось, как казалось, к Обухову мосту и совсем скрылось в ночной темноте.

----------------------------------------------------------------

*Впервые напечатано в третьем томе сочинений Гоголя, который вышел в 1842 году. Повесть написана в 1839—1841 годах.*

### Glossary

- **капитан-исправника**: капитан-исправник: начальник полиции в уезде.
- **серпянка**: очень тонкая и редкая ткань, почти сетка.
- **капотом**: капот: старая некрасивая одежда, похожая на халат; так чиновники смеялись над старой шинелью.
- **штрипка**: узкая полоска ткани внизу брюк, которая проходит под ногой.
- **под куражем**: немного пьяный.
- **гривенник**: монета в десять копеек.
- **онучек**: онучи: куски ткани, которыми заворачивали ноги вместо носков.
- **демикотоновом халате**: халат из дешевой плотной хлопковой ткани.
- **вспрыснуть**: отметить новую вещь: выпить в ее честь.
- **лихачи**: извозчики с хорошими лошадьми и красивыми санями; ваньки — бедные извозчики с простыми санями.
- **шинель**: длинное теплое пальто с воротником; такую одежду носили чиновники.
- **столоначальника**: столоначальник: начальник небольшого отдела в канцелярии.
- **куницу**: куница: небольшой зверь с красивым дорогим мехом.
- **переписывать**: писать текст еще раз, делать копию от руки.
- **вскрикнул**: вскрикнуть: вдруг громко крикнуть.
- **извольте**: старое вежливое слово: прошу вас, пожалуйста.
- **усмехнулся**: усмехнуться, усмехаться: чуть заметно улыбаться.
- **низенького**: низенький: совсем невысокий, маленький.
- **башмак**: старое слово: туфля, ботинок.
- **подметки**: подметка: нижняя часть обуви.
- **обижаете**: обижать: делать другому человеку больно и неприятно словом или делом.
- **вицмундир**: форменная одежда чиновника.
- **усмехался**: усмехаться: чуть заметно улыбаться.
- **пообедал**: пообедать: поесть обед.
- **щелчки**: щелчок: легкий быстрый удар пальцем.
- **панталоны**: старое слово: длинные мужские брюки.
- **чепчик**: легкая женская шапочка из ткани.
- **протерлось**: протереться: стать тонким или дырявым от долгой носки.
- **подкладкой**: подкладка: ткань с внутренней стороны одежды.
- **подкладке**: подкладка: ткань с внутренней стороны одежды.
- **заклеенным**: заклеить: закрыть чем-нибудь с помощью клея.
- **заплаточку**: заплатка: кусочек ткани, которым закрывают дырку в одежде.
- **этакое**: этакий: старое слово, такой.
- **гривенничек**: ласково о гривеннике, монете в десять копеек.
- **сошью**: сшить: сделать одежду иглой и ниткой.
- **мелькали**: мелькать: быстро появляться и исчезать.
- **рябой**: с маленькими ямками на лице после болезни.
- **караул**: так кричали, когда звали на помощь.
- **частному**: частный (пристав): начальник полиции в части города.
- **писари**: служащие, которые пишут бумаги в учреждении.
- **капельдинеров**: капельдинер: служитель, который открывает двери и встречает людей.
- **распеканье**: очень сердитый выговор; распекать — сильно ругать.
- **жабу**: жаба (здесь): старое название болезни горла.
- **припарку**: припарка: горячий мокрый компресс, который кладут на больное место.
- **четвертого дня**: три дня назад.
- **десть**: пачка бумаги, двадцать четыре листа.
- **тавлинку**: тавлинка: коробочка для нюхательного табака.
- **будочник**: уличный сторож, который стоял в будке с алебардой.
- **алебарду**: алебарда: длинная палка с острым топором на конце.
- **квартальному**: квартальный: полицейский, который отвечает за небольшую часть города.
- **превосходительство**: «ваше превосходительство»: так обращались к генералу и к чиновнику высокого чина.
- **генеральский**: такой, как у генерала; генеральский чин — очень высокий чин.
- **приговаривали**: приговаривать: повторять какие-то слова во время другого дела.
- **подействовало**: подействовать: произвести сильное впечатление, изменить человека.
- **недоброе**: плохое, опасное.
- **оглянулся**: оглянуться: повернуть голову, чтобы посмотреть назад.
- **усами**: усы: волосы над верхней губой у мужчины.
- **потемнело**: потемнеть: стать темным.
- **подбежал**: подбежать: бегом приблизиться к кому-нибудь.
- **задыхающимся**: задыхаться: дышать с большим трудом.
- **обмер**: обмереть: замереть от страха, почти потерять сознание.
- **надзирателю**: надзиратель: здесь полицейский, квартальный надзиратель.
- **растрепались**: растрепаться: прийти в беспорядок (о волосах).
- **вскочила**: вскочить: быстро встать.
- **всплеснула**: всплеснуть руками: быстро поднять и опустить руки от удивления или горя.
- **чухонка**: старое слово: финка, женщина из народа, который жил около Петербурга.
- **кухаркой**: кухарка: женщина, которая готовит еду в чужом доме.
- **нянькой**: нянька: женщина, которая смотрит за чужими детьми.
- **побрел**: побрести: пойти медленно, с трудом.
- **обеденное**: обеденное время: время обеда.
- **казенному**: казенный: государственный, служебный.
- **расспрашивать**: задавать много вопросов.
- **непорядочном**: непорядочный: плохой, нечестный; здесь: дом с плохой славой.
- **посмеялись**: посмеяться над кем-нибудь: зло пошутить над человеком.
- **смел**: сметь: решаться что-нибудь сделать, не бояться.

## Нос

### I

Двадцать пятого марта в Петербурге случилось необыкновенно странное происшествие. На Вознесенском проспекте жил цирюльник Иван Яковлевич. Его фамилия потерялась. Даже на его вывеске фамилии нет. Там нарисован господин с запыленной щекой и написано: «И кровь отворяют». И больше ничего. Так вот, цирюльник Иван Яковлевич проснулся довольно рано и услышал запах горячего хлеба. Он немного приподнялся на кровати и увидел свою супругу, довольно почтенную даму. Она очень любила пить кофе. Она как раз вынимала из печи только что испеченные хлебы.

— Сегодня я, Прасковья Осиповна, не буду пить кофию, — сказал Иван Яковлевич. — Вместо этого мне хочется съесть горячего хлебца с луком.

(То есть Иван Яковлевич хотел бы и того и другого. Но он знал, что требовать две вещи сразу совершенно невозможно. Ведь Прасковья Осиповна очень не любила таких капризов.) «Пусть дурак ест хлеб, — подумала про себя супруга. — Мне же лучше: останется лишняя порция кофию». И она бросила один хлеб на стол.

Иван Яковлевич для приличия надел поверх рубашки фрак. Он сел за стол, насыпал соль и приготовил две головки лука. Потом он взял в руки нож, сделал важное лицо и начал резать хлеб. Он разрезал хлеб на две половины и посмотрел в середину. К своему удивлению, он увидел там что-то белое. Иван Яковлевич осторожно ковырнул ножом и потрогал пальцем.

«Плотное! — сказал он сам себе. — Что бы это такое было?»

Он засунул пальцы и вытащил… нос! Иван Яковлевич даже руки опустил. Он стал тереть глаза и трогать находку: нос, точно нос! И, кажется, чей-то знакомый. На лице Ивана Яковлевича появился ужас. Но этот ужас был ничто по сравнению с гневом его супруги.

— Где это ты, зверь, отрезал нос? — закричала она с гневом. — Мошенник! Пьяница! Я сама донесу на тебя в полицию. Разбойник какой! Я уже от трех человек про тебя слышала. Говорят, ты во время бритья так дергаешь людей за носы, что носы еле держатся.

Но Иван Яковлевич был ни жив ни мертв. Он узнал этот нос. Это был нос коллежского асессора Ковалева, и ничей другой. Иван Яковлевич брил его каждую середу и воскресенье.

— Стой, Прасковья Осиповна! Я заверну его в тряпку и положу в уголок. Пусть он там маленечко полежит, а потом я его вынесу.

— И слушать не хочу! Чтобы у меня в комнате лежал отрезанный нос?.. Сухарь поджаристый! Только и умеешь, что водить бритвой по ремню. А скоро и долг свой совсем не сможешь исполнять. Потаскушка, негодяй! Чтобы я за тебя отвечала перед полицией?.. Ах ты, пачкун, бревно глупое! Вон его! Вон! Неси куда хочешь! Чтобы я о нем больше и не слышала!

Иван Яковлевич стоял совершенно как убитый. Он думал, думал — и не знал, что подумать.

— Черт его знает, как это случилось, — сказал он наконец и почесал рукой за ухом. — Пьяный я вчера вернулся домой или нет? Точно сказать не могу. Но по всем приметам это, должно быть, происшествие невозможное. Ведь хлеб — дело печеное, а нос совсем не то. Ничего не понимаю!..

Иван Яковлевич замолчал. Он подумал, что полицейские найдут у него нос и обвинят его. От этой мысли он совсем потерял голову. Ему уже чудился алый воротник, красиво вышитый серебром, и шпага… И он дрожал всем телом. Наконец он достал свое нижнее белье и сапоги. Он натянул на себя всю эту дрянь. Под нелегкие поучения Прасковьи Осиповны он завернул нос в тряпку и вышел на улицу.

Он хотел куда-нибудь его подсунуть: например, в тумбу под воротами. Или как будто нечаянно уронить нос и свернуть в переулок. Но, как назло, ему все время встречался какой-нибудь знакомый. Знакомый сразу начинал спрашивать: «Куда идешь?» или «Кого так рано собрался брить?» Поэтому Иван Яковлевич никак не мог выбрать удобную минуту. Один раз он уже совсем уронил нос. Но будочник еще издали показал на него алебардой и сказал: «Подыми! Вон ты что-то уронил!» И Иван Яковлевич должен был поднять нос и спрятать его в карман. Его охватило отчаяние, тем более что людей на улице становилось все больше: открывались магазины и лавочки.

Он решил идти к Исакиевскому мосту. Может быть, там удастся как-нибудь бросить нос в Неву?.. Но я немного виноват: до сих пор я ничего не сказал об Иване Яковлевиче. А ведь это человек, почтенный во многих отношениях.

Иван Яковлевич, как всякий порядочный русский мастеровой, был страшный пьяница. И хотя он каждый день брил чужие подбородки, его собственный всегда был небрит. Фрак у Ивана Яковлевича (Иван Яковлевич никогда не ходил в сюртуке) был пегий. То есть он был черный, но весь в коричнево-желтых и серых яблоках. Воротник у фрака блестел. А вместо трех пуговиц висели одни только ниточки. Иван Яковлевич был большой циник. Во время бритья коллежский асессор Ковалев обычно говорил ему: «У тебя, Иван Яковлевич, вечно воняют руки!» Иван Яковлевич отвечал на это вопросом: «Отчего ж бы им вонять?» «Не знаю, братец, только воняют», — говорил коллежский асессор. И Иван Яковлевич нюхал табак и за это мылил ему и на щеке, и под носом, и за ухом, и под бородой. Одним словом, мылил везде, где только ему хотелось.

Этот почтенный гражданин был уже на Исакиевском мосту. Сначала он осмотрелся вокруг. Потом он наклонился над перилами, будто хотел посмотреть под мост: много ли там бегает рыбы. И он потихоньку бросил вниз тряпку с носом. Ему показалось, что с него сразу упало десять пудов. Иван Яковлевич даже усмехнулся. Вместо того чтобы идти брить чиновничьи подбородки, он отправился в заведение с надписью «Кушанье и чай». Он хотел выпить там стакан пунша. И вдруг в конце моста он заметил квартального надзирателя. У того была благородная внешность, широкие бакенбарды, треугольная шляпа и шпага. Иван Яковлевич замер от страха. А квартальный манил его пальцем и говорил:

— А подойди-ка сюда, любезный!

Иван Яковлевич знал порядок. Он еще издали снял картуз, быстро подошел и сказал:

— Желаю здравия вашему благородию!

— Нет, нет, братец, не благородию. Скажи-ка, что ты там делал, когда стоял на мосту?

— Ей-богу, сударь, ходил брить. Только посмотрел, быстро ли течет река.

— Врешь, врешь! Этим ты не отделаешься. Изволь-ка отвечать!

— Я готов брить вашу милость два раза в неделю, или даже три, и без всяких споров, — ответил Иван Яковлевич.

— Нет, приятель, это пустяки! Меня бреют три цирюльника, да еще считают это за большую честь. А вот изволь-ка рассказать, что ты там делал?

Иван Яковлевич побледнел… Но здесь происшествие совершенно закрывается туманом. Что случилось дальше, решительно ничего не известно.

### II

Коллежский асессор Ковалев проснулся довольно рано и сделал губами: «брр…» Он всегда так делал, когда просыпался, хотя сам не мог объяснить почему. Ковалев потянулся и велел подать ему небольшое зеркало, которое стояло на столе. Он хотел посмотреть на прыщик, который вчера вечером вскочил у него на носу. Но, к своему огромному удивлению, он увидел, что вместо носа у него совершенно гладкое место! Ковалев испугался. Он велел подать воды и протер глаза полотенцем: точно, носа нет! Он начал трогать себя рукой, чтобы понять: не спит ли он? Кажется, не спит. Коллежский асессор Ковалев вскочил с кровати и встряхнулся: носа нет!.. Он сразу велел подать одеться и полетел прямо к обер-полицмейстеру.

Но тем временем нужно сказать что-нибудь о Ковалеве. Пусть читатель увидит, какой это был коллежский асессор. Есть коллежские асессоры, которые получают это звание благодаря ученым дипломам. Их никак нельзя сравнивать с теми коллежскими асессорами, которые стали ими на Кавказе. Это два совершенно разных рода. Ученые коллежские асессоры… Но Россия — такая удивительная земля! Скажешь что-нибудь об одном коллежском асессоре — и все коллежские асессоры, от Риги до Камчатки, непременно примут это на свой счет. То же самое можно сказать обо всех званиях и чинах. Ковалев был кавказский коллежский асессор. Он был в этом звании всего два года и поэтому ни на минуту не мог его забыть. А чтобы придать себе больше благородства и веса, он никогда не называл себя коллежским асессором. Он всегда называл себя майором. Иногда он встречал на улице бабу, которая продавала манишки. Тогда он обычно говорил: «Послушай, голубушка, приходи ко мне домой. Моя квартира на Садовой. Спроси только: здесь ли живет майор Ковалев? Тебе всякий покажет». А если он встречал какую-нибудь хорошенькую, то давал ей еще и секретное поручение. Он прибавлял: «Ты спроси, душенька, квартиру майора Ковалева». Именно поэтому и мы дальше будем называть этого коллежского асессора майором.

Майор Ковалев имел привычку каждый день гулять по Невскому проспекту. Воротничок его манишки всегда был очень чистым и накрахмаленным. Бакенбарды у него были особые. Такие и сейчас еще можно увидеть у губернских и уездных землемеров, у архитекторов и полковых докторов. Их носят и те, кто исполняет разные полицейские обязанности. И вообще все мужчины с полными, румяными щеками, которые очень хорошо играют в бостон. Эти бакенбарды идут по самой середине щеки и прямо доходят до носа. Майор Ковалев носил множество печаток: сердоликовых и с гербами. А на некоторых было вырезано: середа, четверг, понедельник и прочее. Майор Ковалев приехал в Петербург по делу. Он искал место, достойное его звания. Если удастся, то место вице-губернатора, а если нет — место экзекутора в каком-нибудь заметном департаменте. Майор Ковалев был не против и жениться. Но только в одном случае: если за невестой будет двести тысяч капитала. Поэтому читатель теперь может сам судить, каково было этому майору. Вместо довольно неплохого и умеренного носа он увидел очень глупое, ровное и гладкое место.

Как назло, на улице не было ни одного извозчика. Ему пришлось идти пешком. Он закутался в свой плащ и закрыл лицо платком, как будто у него шла кровь. «Но, может быть, мне это только показалось, — подумал он. — Не может быть, чтобы нос пропал просто так, по глупости». И он зашел в кондитерскую специально, чтобы посмотреть в зеркало. К счастью, в кондитерской никого не было. Мальчишки подметали комнаты и расставляли стулья. Некоторые с сонными глазами выносили на подносах горячие пирожки. На столах и стульях валялись вчерашние газеты, залитые кофе. «Ну, слава богу, никого нет, — сказал он. — Теперь можно посмотреть». Он робко подошел к зеркалу и взглянул. «Черт знает что, какая дрянь! — сказал он и плюнул. — Хоть бы что-нибудь было вместо носа, а то ничего!..»

Он с досадой закусил губы и вышел из кондитерской. Он решил, против своей привычки, ни на кого не смотреть и никому не улыбаться. Вдруг он остановился как вкопанный у дверей одного дома. Перед его глазами произошло что-то необъяснимое. У подъезда остановилась карета. Дверцы открылись. Из кареты выпрыгнул, согнувшись, господин в мундире и побежал вверх по лестнице. Каковы же были ужас и удивление Ковалева, когда он узнал в нем свой собственный нос! При этом необыкновенном зрелище ему казалось, что все перевернулось у него в глазах. Он чувствовал, что едва может стоять. Но он решил во что бы то ни стало дождаться, когда тот вернется к карете. Он весь дрожал, как в лихорадке. Через две минуты нос действительно вышел. Он был в мундире, вышитом золотом, с большим стоячим воротником. На нем были замшевые панталоны, а на боку шпага. По шляпе с плюмажем можно было понять, что он имеет чин статского советника. По всему было видно, что он ехал куда-то с визитом. Он посмотрел в обе стороны и крикнул кучеру: «Подавай!» Потом он сел и уехал.

Бедный Ковалев чуть не сошел с ума. Он не знал, что и думать о таком странном происшествии. Как же это возможно? Еще вчера нос был у него на лице. Он не мог ни ездить, ни ходить. А теперь он в мундире! Ковалев побежал за каретой. К счастью, она проехала недалеко и остановилась перед Казанским собором.

Он поспешил в собор. Сначала он прошел через ряд нищих старух. Их лица были завязаны, и для глаз оставались только две дырки. Раньше Ковалев так над ними смеялся. Потом он вошел в церковь. Молящихся внутри было немного. Все они стояли только у входа. Ковалев был так расстроен, что никак не мог молиться. Он искал глазами этого господина по всем углам. Наконец он увидел, что тот стоит в стороне. Нос совсем спрятал лицо в большой стоячий воротник. Он молился с выражением величайшей набожности.

«Как к нему подойти? — думал Ковалев. — По всему видно, по мундиру, по шляпе, что он статский советник. Черт его знает, как это сделать!»

Он начал покашливать рядом с ним. Но нос ни на минуту не менял своей набожной позы и все кланялся.

— Милостивый государь… — сказал Ковалев. Он заставлял себя быть смелее. — Милостивый государь…

— Что вам угодно? — ответил нос и обернулся.

— Мне странно, милостивый государь… Мне кажется… Вы должны знать свое место. И вдруг я вас нахожу — и где же? В церкви. Согласитесь…

— Извините, я не могу понять, о чем вы изволите говорить… Объяснитесь.

«Как мне ему объяснить?» — подумал Ковалев. Он собрался с духом и начал:

— Конечно, я… впрочем, я майор. Мне ходить без носа, согласитесь, неприлично. Какой-нибудь торговке можно сидеть без носа. Например, той, которая продает очищенные апельсины на Воскресенском мосту. Но я рассчитываю получить… К тому же я знаком с дамами во многих домах: Чехтарева, статская советница, и другие… Посудите сами… Я не знаю, милостивый государь. (Тут майор Ковалев пожал плечами.) Извините… Если смотреть на это по правилам долга и чести… вы сами можете понять…

— Решительно ничего не понимаю, — ответил нос. — Объяснитесь получше.

— Милостивый государь… — сказал Ковалев с чувством собственного достоинства. — Я не знаю, как понимать ваши слова… Здесь все дело, кажется, совершенно ясно… Или вы хотите… Ведь вы мой собственный нос!

Нос посмотрел на майора и немного нахмурил брови.

— Вы ошибаетесь, милостивый государь. Я сам по себе. Кроме того, между нами не может быть никаких близких отношений. Судя по пуговицам вашего вицмундира, вы, должно быть, служите в другом ведомстве.

Сказав это, нос отвернулся и продолжал молиться.

Ковалев совсем растерялся. Он не знал, что делать и даже что думать. В это время послышался приятный шум дамского платья. Подошла пожилая дама, вся в кружевах. С ней была тоненькая девушка в белом платье, которое очень мило сидело на ее стройной талии. На девушке была светло-желтая шляпка, легкая, как пирожное. За ними остановился высокий гайдук с большими бакенбардами и целой дюжиной воротников. Он открыл табакерку.

Ковалев подошел поближе. Он выпустил наружу батистовый воротничок манишки и поправил свои печатки на золотой цепочке. Улыбаясь по сторонам, он обратил внимание на легонькую даму. Она, как весенний цветочек, слегка наклонялась. Она подносила ко лбу свою беленькую ручку с полупрозрачными пальцами. Улыбка Ковалева стала еще шире, когда он увидел из-под шляпки ее кругленький, ярко-белый подбородок. Он увидел и часть щеки цвета первой весенней розы. Но вдруг он отскочил, как будто обжегся. Он вспомнил, что вместо носа у него совершенно ничего нет. Из глаз у него выступили слезы. Он повернулся, чтобы прямо сказать господину в мундире: тот только притворился статским советником. Он плут и подлец и не кто иной, как его собственный нос… Но носа уже не было. Он успел уехать, наверное, опять к кому-нибудь с визитом.

Это привело Ковалева в отчаяние. Он вышел назад и на минуту остановился под колоннадой. Он внимательно смотрел во все стороны: не покажется ли где-нибудь нос. Он очень хорошо помнил, что на нем была шляпа с плюмажем и мундир с золотым шитьем. Но он не заметил ни шинели, ни цвета кареты, ни лошадей. Он даже не заметил, был ли сзади какой-нибудь лакей и в какой ливрее. К тому же карет туда и сюда неслось очень много. И неслись они так быстро, что трудно было что-нибудь разглядеть. А если бы он и разглядел какую-нибудь карету, он все равно не смог бы ее остановить. День был прекрасный и солнечный. На Невском было очень много народу. По всему тротуару, от Полицейского до Аничкина моста, сыпался целый цветочный водопад дам. Вон идет знакомый ему надворный советник. Ковалев называл его подполковником, особенно при посторонних. Вон и Ярыгин, столоначальник в сенате, большой приятель. Он всегда проигрывал в бостон, когда играл восемь. Вон и другой майор, который получил чин асессора на Кавказе, машет рукой, чтобы Ковалев подошел к нему…

— А, черт возьми! — сказал Ковалев. — Эй, извозчик, вези прямо к обер-полицмейстеру!

Ковалев сел в дрожки и только покрикивал извозчику: «Валяй во всю ивановскую!»

— Обер-полицмейстер у себя? — закричал он, когда вошел в сени.

— Никак нет, — ответил привратник. — Только что уехал.

— Вот тебе раз!

— Да, — прибавил привратник, — оно и не так давно, но уехал. Пришли бы на минуточку раньше, может быть, застали бы его дома.

Ковалев, не отнимая платка от лица, сел на извозчика и закричал отчаянным голосом:

— Пошел!

— Куда? — спросил извозчик.

— Пошел прямо!

— Как прямо? Тут поворот: направо или налево?

Этот вопрос остановил Ковалева и заставил его снова подумать. В его положении сначала нужно было обратиться в Управу благочиния. Не потому, что она прямо связана с полицией. А потому, что там все могло делаться гораздо быстрее, чем в других местах. А искать справедливости у начальства того места, где, по его словам, служил нос, было бы глупо. Ведь из ответов самого носа уже было видно, что для этого человека нет ничего святого. Он мог солгать и здесь. Ведь солгал же он, когда уверял, что никогда не встречал Ковалева. Итак, Ковалев уже хотел велеть ехать в Управу благочиния. Но тут ему опять пришла в голову мысль. Этот плут и мошенник уже при первой встрече поступил так бессовестно. Он мог воспользоваться временем и как-нибудь удрать из города. И тогда все поиски будут напрасны. Или они могут продлиться, не дай бог, целый месяц. Наконец, казалось, само небо подсказало ему, что делать. Он решил поехать прямо в газетную экспедицию. Там он заранее напечатает объявление с подробным описанием всех качеств. Тогда всякий, кто встретит нос, сможет сразу привести его к Ковалеву. Или хотя бы сообщить, где он находится. Решив так, он велел извозчику ехать в газетную экспедицию. Всю дорогу он не переставал бить извозчика кулаком в спину и приговаривал: «Скорей, подлец! Скорей, мошенник!» «Эх, барин!» — говорил извозчик. Он качал головой и стегал вожжой свою лошадь. Шерсть у лошади была длинная, как у болонки. Наконец дрожки остановились. Ковалев, запыхавшись, вбежал в небольшую приемную комнату. Там за столом сидел седой чиновник в старом фраке и очках. Он держал перо в зубах и считал принесенные медные деньги.

— Кто здесь принимает объявления? — закричал Ковалев. — А, здравствуйте!

— Мое почтение, — сказал седой чиновник. Он на минуту поднял глаза и снова опустил их на кучки денег.

— Я желаю напечатать…

— Позвольте. Прошу немножко подождать, — сказал чиновник. Одной рукой он писал цифру на бумаге, а пальцами левой руки передвигал две косточки на счетах.

Рядом со столом стоял лакей с галунами, с запиской в руках. По его виду было понятно, что он служит в аристократическом доме. Он решил, что прилично показать свою общительность:

— Поверите ли, сударь, эта собачонка не стоит и восьми гривен. То есть я не дал бы за нее и восьми грошей. А графиня ее любит, ей-богу, любит. И вот тому, кто ее найдет, — сто рублей! Если сказать прилично, вот как мы сейчас с вами говорим: вкусы у людей совсем разные. Уж если ты охотник, то держи легавую собаку или пуделя. Не пожалей пятисот, тысячу дай, но зато пусть собака будет хорошая.

Почтенный чиновник слушал это с важным лицом. В то же время он считал, сколько букв в принесенной записке. Вокруг стояло множество старух, приказчиков из лавок и дворников с записками. В одной записке было сказано, что ищет место кучер трезвого поведения. В другой продавалась почти новая коляска, которую привезли из Парижа в тысяча восемьсот четырнадцатом году. Там отдавали в услужение дворовую девку девятнадцати лет. Она умела стирать белье и годилась и для других работ. Продавались прочные дрожки без одной рессоры. И молодая горячая лошадь в серых яблоках, семнадцати лет от роду. И новые семена репы и редиски, полученные из Лондона. Продавалась и дача со всеми удобствами: с двумя стойлами для лошадей. А еще там было место, где можно развести прекрасный березовый или еловый сад. Там же было приглашение для тех, кто хочет купить старые подошвы. Их звали приходить на торги каждый день от восьми до трех часов утра. Комната, где собралось все это общество, была маленькая. Воздух в ней был очень густой. Но коллежский асессор Ковалев не мог чувствовать запаха. Потому что он закрылся платком и потому что сам его нос находился бог знает где.

— Милостивый государь, позвольте вас попросить… Мне очень нужно, — сказал он наконец с нетерпением.

— Сейчас, сейчас! Два рубля сорок три копейки! Сию минуту! Рубль шестьдесят четыре копейки! — говорил седой господин. Он бросал записки прямо в глаза старухам и дворникам. — Что вам угодно? — сказал он наконец Ковалеву.

— Я прошу… — сказал Ковалев. — Случилось мошенничество или обман, я до сих пор никак не могу понять. Я прошу только напечатать вот что. Тот, кто приведет ко мне этого подлеца, получит достаточную награду.

— Позвольте узнать вашу фамилию.

— Нет, зачем же фамилию? Мне нельзя ее сказать. У меня много знакомых: Чехтарева, статская советница, Палагея Григорьевна Подточина, штаб-офицерша… Вдруг они узнают, боже сохрани! Вы можете просто написать: коллежский асессор. Или, еще лучше: человек в майорском чине.

— А тот, кто сбежал, был ваш дворовый человек?

— Какой там дворовый человек? Это было бы еще не такое большое мошенничество! От меня сбежал… нос…

— Гм! Какая странная фамилия! И на большую сумму этот господин Носов вас обокрал?

— Нос, то есть… Вы не то думаете! Нос, мой собственный нос пропал неизвестно куда. Черт захотел надо мной подшутить!

— Да как же он пропал? Я что-то не могу хорошенько понять.

— Да я не могу вам сказать, как. Но главное вот что: теперь он разъезжает по городу и называет себя статским советником. Поэтому я прошу вас напечатать объявление. Кто его поймает, пусть немедленно приведет его ко мне, как можно скорее. Посудите сами, как же мне быть без такой заметной части тела? Это ведь не какой-нибудь мизинец на ноге. Ногу я в сапог — и никто не увидит, что мизинца нет. Я по четвергам бываю у статской советницы Чехтаревой. И Подточина Палагея Григорьевна, штаб-офицерша, — у нее дочка очень хорошенькая. Они тоже очень хорошие знакомые. Посудите сами, как же мне теперь… Мне теперь к ним нельзя прийти.

Чиновник задумался. Это было видно по его крепко сжатым губам.

— Нет, я не могу поместить такое объявление в газете, — сказал он наконец после долгого молчания.

— Как? Почему?

— Так. Газета может потерять репутацию. Если всякий начнет писать, что у него сбежал нос, то… И так уже говорят, что в газетах печатают много нелепостей и ложных слухов.

— Да что же в этом деле нелепого? Тут, кажется, ничего такого нет.

— Это вам так кажется, что нет. А вот на прошлой неделе был такой же случай. Пришел чиновник, так же, как вы сейчас пришли. Принес записку. По расчету вышло два рубля семьдесят три копейки. И все объявление было о том, что сбежал пудель черной шерсти. Кажется, что тут такого? А получился пасквиль: этот пудель был казначей, не помню, какого-то учреждения.

— Да ведь я делаю объявление не о пуделе, а о своем собственном носе. Значит, почти о самом себе.

— Нет, такое объявление я никак не могу поместить.

— Да ведь у меня правда пропал нос!

— Если пропал, то это дело врача. Говорят, есть такие люди, которые могут приставить какой угодно нос. Но, впрочем, я замечаю, что вы, должно быть, человек веселого нрава и любите в обществе пошутить.

— Клянусь вам, вот как бог свят! Ну, если уж дошло до этого, то я вам покажу.

— Зачем беспокоиться! — продолжал чиновник и понюхал табак. — Впрочем, если вам не трудно, — прибавил он с любопытством, — то хотелось бы взглянуть.

Коллежский асессор отнял платок от лица.

— В самом деле, чрезвычайно странно! — сказал чиновник. — Место совершенно гладкое, как будто только что испеченный блин. Да, невероятно ровное!

— Ну, вы и теперь будете спорить? Вы сами видите, что нельзя не напечатать. Я буду вам особенно благодарен. И я очень рад, что этот случай дал мне удовольствие с вами познакомиться…

Майор, как видно из этого, решил на этот раз немного поподличать.

— Напечатать-то, конечно, дело небольшое, — сказал чиновник. — Только я не вижу в этом для вас никакой пользы. Если уж хотите, отдайте это тому, у кого искусное перо. Пусть он опишет это как редкое явление природы. И пусть напечатает эту статейку в «Северной пчеле» (тут он еще раз понюхал табак) для пользы юношества (тут он вытер нос). Или просто так, для общего любопытства.

Коллежский асессор совсем потерял надежду. Он опустил глаза вниз газеты, где были объявления о спектаклях. Там он увидел имя одной хорошенькой актрисы, и его лицо уже было готово улыбнуться. Рука уже потянулась к карману: есть ли у него синяя ассигнация? Ведь штаб-офицеры, по мнению Ковалева, должны сидеть в креслах. Но мысль о носе все испортила!

Сам чиновник, казалось, был тронут трудным положением Ковалева. Он хотел хоть немного облегчить его горе. Поэтому он решил, что прилично сказать несколько слов сочувствия:

— Мне, право, очень жаль, что с вами случился такой анекдот. Не хотите ли понюхать табачку? Это помогает от головной боли и от грустного настроения. Это хорошо даже от геморроя.

Говоря это, чиновник протянул Ковалеву табакерку. Он довольно ловко повернул под нее крышку с портретом какой-то дамы в шляпе.

Этот нечаянный поступок вывел Ковалева из терпения.

— Я не понимаю, как вы можете здесь шутить, — сказал он сердито. — Разве вы не видите, что у меня как раз нет того, чем можно нюхать? Черт бы побрал ваш табак! Я теперь не могу на него смотреть. И не только на ваш скверный березинский. Даже если бы вы предложили мне самого рапе!

Сказав это, он вышел из газетной экспедиции в сильной досаде. Он отправился к частному приставу. Этот частный пристав чрезвычайно любил сахар. В его доме вся передняя, которая была и столовой, была заставлена сахарными головами. Их принесли ему купцы из дружбы. В это время кухарка снимала с частного пристава казенные высокие сапоги. Шпага и все военные доспехи уже мирно висели по углам. Грозную треугольную шляпу уже трогал его трехлетний сынок. После боевой, бранной жизни пристав готовился вкусить удовольствия мира.

Ковалев вошел к нему как раз тогда, когда тот потянулся, крякнул и сказал: «Эх, славно засну два часика!» Поэтому можно было понять, что коллежский асессор пришел совсем не вовремя. И я не знаю… Даже если бы он принес ему тогда несколько фунтов чаю или сукна, его бы не приняли слишком радушно. Частный очень поддерживал все искусства и производства. Но больше всего на свете он любил государственную ассигнацию. «Это вещь, — обычно говорил он. — Нет ничего лучше этой вещи: есть не просит, места займет немного, в кармане всегда поместится, уронишь — не разобьется».

Частный принял Ковалева довольно сухо. Он сказал, что после обеда не время вести расследование. Сама природа велела, чтобы человек после еды немного отдохнул. (Из этого коллежский асессор мог видеть, что частный пристав знал изречения древних мудрецов.) Еще он сказал, что у порядочного человека нос не оторвут. И что на свете много всяких майоров, у которых даже нижнее белье в неприличном виде. И такие майоры шатаются по всяким непристойным местам.

То есть не в бровь, а прямо в глаз! Нужно заметить, что Ковалев был очень обидчивым человеком. Он мог простить все, что говорили о нем самом. Но он никак не прощал, если это касалось его чина или звания. Он даже считал так: в театральных пьесах можно пропускать все, что касается обер-офицеров. Но на штаб-офицеров нападать никак нельзя. Прием частного так его смутил, что он тряхнул головой. Потом он немного развел руки и сказал с чувством достоинства: «Признаюсь, после таких обидных замечаний с вашей стороны я ничего не могу прибавить…» И он вышел.

Он приехал домой, почти не чувствуя под собой ног. Были уже сумерки. После всех этих неудачных поисков квартира показалась ему грустной или ужасно гадкой. Он вошел в переднюю и увидел своего лакея Ивана. Иван лежал на спине на грязном кожаном диване. Он плевал в потолок и довольно удачно попадал в одно и то же место. Такое равнодушие слуги взбесило Ковалева. Он ударил его шляпой по лбу и сказал: «Ты, свинья, всегда глупостями занимаешься!»

Иван вдруг вскочил с места и со всех ног бросился снимать с него плащ.

Майор вошел в свою комнату, усталый и грустный. Он бросился в кресло и после нескольких вздохов наконец сказал:

— Боже мой! Боже мой! За что мне такое несчастье? Если бы я был без руки или без ноги — все было бы лучше. Если бы я был без ушей — скверно, но все-таки терпимо. Но человек без носа — черт знает что! Птица не птица, гражданин не гражданин. Просто возьми да и выбрось за окошко! Пусть бы мне его отрубили на войне или на дуэли. Или пусть бы я сам был виноват. Но ведь он пропал ни за что ни про что, пропал даром, ни за грош!.. Только нет, не может быть, — прибавил он, немного подумав. — Невероятно, чтобы нос пропал. Никак невероятно. Это, наверное, мне снится. Или просто мерещится. Может быть, я по ошибке выпил вместо воды водку. Я вытираю ею бороду после бритья. Иван, дурак, ее не убрал, и я, наверное, ее хлебнул.

Майор хотел убедиться, что он действительно не пьян. Поэтому он ущипнул себя, и так больно, что сам вскрикнул. Эта боль совсем убедила его, что он живет и действует наяву. Он потихоньку подошел к зеркалу. Сначала он зажмурил глаза. Он думал: а вдруг нос появится на своем месте? Но в ту же минуту он отскочил назад и сказал:

— Какой пасквильный вид!

Это было действительно непонятно. Если бы пропала пуговица, серебряная ложка, часы или что-нибудь подобное… Но пропасть — и кому же пропасть? И к тому же в собственной квартире!.. Майор Ковалев обдумал все обстоятельства. И он предположил то, что было, пожалуй, ближе всего к истине. Виновата в этом, должно быть, не кто иная, как штаб-офицерша Подточина. Она хотела, чтобы он женился на ее дочери. Он и сам любил поухаживать за дочкой, но избегал окончательного решения. Однажды штаб-офицерша прямо сказала ему, что хочет выдать дочь за него. Тогда он потихоньку отступил со своими комплиментами. Он сказал, что еще молод. Ему нужно еще лет пять послужить, чтобы было ровно сорок два года. Поэтому штаб-офицерша, наверное, из мести решила его испортить. Для этого она наняла каких-нибудь баб-колдуний. Ведь никак нельзя было предположить, что нос был отрезан. К нему в комнату никто не входил. Цирюльник Иван Яковлевич брил его еще в среду. А всю среду и даже весь четверг нос у него был цел. Это он помнил и знал очень хорошо. К тому же он бы почувствовал боль. И, без сомнения, рана не могла бы так быстро зажить и стать гладкой, как блин. Он строил в голове планы. Вызвать ли штаб-офицершу официально в суд? Или прийти к ней самому и уличить ее? Его мысли прервал свет, который блеснул сквозь все щели в дверях. Это значило, что Иван уже зажег свечу в передней. Скоро показался и сам Иван. Он нес свечу перед собой, и вся комната ярко осветилась. Первым делом Ковалев схватил платок. Он закрыл то место, где еще вчера был нос. Он не хотел, чтобы глупый слуга разинул рот, когда увидит у барина такую странность.

Иван не успел уйти в свою конуру, как в передней послышался незнакомый голос:

— Здесь ли живет коллежский асессор Ковалев?

— Войдите. Майор Ковалев здесь, — сказал Ковалев. Он быстро вскочил и открыл дверь.

Вошел полицейский чиновник красивой внешности. Бакенбарды у него были не слишком светлые и не темные, а щеки довольно полные. Это был тот самый, который в начале повести стоял в конце Исакиевского моста.

— Вы изволили потерять свой нос?

— Так точно.

— Он теперь найден.

— Что вы говорите? — закричал майор Ковалев. От радости он не мог говорить. Он во все глаза смотрел на квартального, который стоял перед ним. На полных губах и щеках квартального ярко дрожал свет свечи. — Каким образом?

— Странным случаем: его перехватили почти в дороге. Он уже садился в дилижанс и хотел уехать в Ригу. И пашпорт у него давно был написан на имя одного чиновника. И странно то, что я сам сначала принял его за господина. Но, к счастью, со мной были очки. И я тут же увидел, что это нос. Я ведь близорук. Если вы встанете передо мной, я вижу только, что у вас лицо. А ни носа, ни бороды, ничего не замечу. Моя теща, то есть мать моей жены, тоже ничего не видит.

Ковалев был вне себя.

— Где же он? Где? Я сейчас побегу.

— Не беспокойтесь. Я знал, что он вам нужен, и принес его с собой. И странно то, что главный участник в этом деле — мошенник цирюльник с Вознесенской улицы. Он сейчас сидит на съезжей. Я давно подозревал его в пьянстве и воровстве. Еще позавчера он стащил в одной лавочке целую карточку пуговиц. Ваш нос совершенно такой, каким был.

Тут квартальный полез в карман и вытащил оттуда нос, завернутый в бумажку.

— Да, он! — закричал Ковалев. — Точно, он! Выпейте сегодня со мной чашечку чаю.

— Я был бы очень рад, но никак не могу. Мне нужно отсюда заехать в смирительный дом… Очень сильно подорожали все продукты… У меня в доме живет и теща, то есть мать моей жены, и дети. Старший особенно подает большие надежды: очень умный мальчишка. Но денег на его воспитание совсем нет…

Ковалев догадался. Он схватил со стола красную ассигнацию и сунул ее в руки надзирателю. Тот расшаркался и вышел за дверь. И почти в ту же минуту Ковалев уже слышал его голос на улице. Там он уговаривал по зубам одного глупого мужика, который заехал со своей телегой прямо на бульвар.

После ухода квартального коллежский асессор несколько минут был в каком-то неопределенном состоянии. Только через несколько минут он снова смог видеть и чувствовать. Вот в какое беспамятство привела его неожиданная радость. Он бережно взял найденный нос в обе ладони, сложенные горстью. Он еще раз внимательно его рассмотрел.

— Да, он, точно он! — говорил майор Ковалев. — Вот и прыщик на левой стороне, который вскочил вчера.

Майор чуть не засмеялся от радости.

Но на свете нет ничего долгого. Поэтому и радость в следующую минуту уже не такая живая. В третью минуту она становится еще слабее. И наконец она незаметно сливается с обычным состоянием души. Так на воде круг от упавшего камешка наконец сливается с гладкой поверхностью. Ковалев начал размышлять и сообразил, что дело еще не кончено. Нос найден, но ведь нужно же его приставить, поставить на свое место.

— А что, если он не пристанет?

От такого вопроса самому себе майор побледнел.

С чувством необъяснимого страха он бросился к столу и придвинул зеркало. Он боялся поставить нос криво. Руки его дрожали. Осторожно и внимательно он приложил нос к прежнему месту. О ужас! Нос не приклеивался!.. Он поднес его ко рту и слегка согрел своим дыханием. Потом опять приложил к гладкому месту между двух щек. Но нос никак не держался.

— Ну! Ну же! Полезай, дурак! — говорил он ему. Но нос был как деревянный. Он падал на стол со странным звуком, как будто пробка. Лицо майора судорожно скривилось. — Неужели он не прирастет? — говорил он в испуге. Но сколько раз он ни прикладывал нос к его собственному месту, ничего не получалось.

Он позвал Ивана и послал его за доктором. Доктор жил в том же самом доме, в лучшей квартире в бельэтаже. Этот доктор был видный мужчина. У него были прекрасные бакенбарды, черные, как смола, и свежая, здоровая жена-докторша. По утрам он ел свежие яблоки. Рот он держал в необыкновенной чистоте. Каждое утро он полоскал его почти три четверти часа. А зубы он чистил пятью разными щеточками. Доктор пришел в ту же минуту. Он спросил, как давно случилось несчастье. Потом он поднял майора Ковалева за подбородок. И он дал ему большим пальцем щелчок в то самое место, где раньше был нос. Поэтому майор должен был так сильно откинуть голову назад, что ударился затылком о стену. Доктор сказал, что это ничего, и посоветовал немного отодвинуться от стены. Потом он велел наклонить голову сначала на правую сторону. Он потрогал то место, где раньше был нос, и сказал: «Гм!» Потом он велел наклонить голову на левую сторону и сказал: «Гм!» А в конце он опять дал ему большим пальцем щелчок. От этого майор Ковалев дернул головой, как конь, которому смотрят в зубы. После такой пробы доктор покачал головой и сказал:

— Нет, нельзя. Вы уж лучше так оставайтесь, потому что можно сделать еще хуже. Конечно, приставить можно. Я бы, пожалуй, вам сейчас его приставил. Но я вас уверяю, что для вас это будет хуже.

— Вот хорошо! Как же мне оставаться без носа? — сказал Ковалев. — Хуже, чем сейчас, уже быть не может. Это просто черт знает что! Куда же я покажусь с такой пасквильностью? У меня хорошие знакомства. Вот и сегодня мне нужно быть на вечере в двух домах. Я со многими знаком: статская советница Чехтарева, Подточина — штаб-офицерша… Хотя после ее теперешнего поступка у меня с ней может быть только одно дело — через полицию. Сделайте милость, — сказал Ковалев умоляющим голосом, — нет ли какого-нибудь средства? Как-нибудь приставьте. Пусть не хорошо, лишь бы держался. Я даже могу в опасных случаях слегка подпирать его рукой. К тому же я не танцую и не поврежу его каким-нибудь неосторожным движением. А насчет благодарности за визиты, будьте уверены: сколько позволят мои средства…

— Поверите ли, — сказал доктор ни громким, ни тихим голосом, но очень ласковым и магнетическим, — я никогда не лечу ради выгоды. Это против моих правил и моего искусства. Правда, я беру деньги за визиты. Но только для того, чтобы не обидеть человека своим отказом. Конечно, я бы приставил ваш нос. Но я честью вас уверяю, если уж вы не верите моему слову: это будет гораздо хуже. Предоставьте лучше все самой природе. Мойте чаще холодной водой. И я вас уверяю: без носа вы будете так же здоровы, как если бы он у вас был. А нос я советую вам положить в банку со спиртом. Или, еще лучше, налить туда две столовые ложки острой водки и подогретого уксуса. И тогда вы сможете получить за него хорошие деньги. Я даже сам его возьму, если вы только не запросите слишком дорого.

— Нет, нет! Ни за что не продам! — закричал отчаявшийся майор Ковалев. — Лучше пусть он пропадет!

— Извините! — сказал доктор и откланялся. — Я хотел быть вам полезным… Что ж делать! По крайней мере, вы видели мое старание.

Сказав это, доктор с благородной осанкой вышел из комнаты. Ковалев даже не заметил его лица. В глубоком оцепенении он видел только манжеты рубашки, белые и чистые, как снег. Они выглядывали из рукавов черного фрака.

Он решил на следующий же день написать штаб-офицерше, а уже потом подавать жалобу. Может быть, она согласится без боя вернуть ему то, что следует. Письмо было вот такое:

«Милостивая государыня Александра Григорьевна!

Я не могу понять вашего странного поступка. Будьте уверены: если вы будете так поступать, вы ничего не выиграете. И вы никак не заставите меня жениться на вашей дочери. Поверьте, история с моим носом мне совершенно известна. Известно мне и то, что главные участницы в этом деле — вы, а не кто другой. Мой нос внезапно отделился от своего места, сбежал и переоделся. Он ходил то в виде одного чиновника, то, наконец, в собственном виде. Все это не что иное, как следствие колдовства. Колдовали вы или те, кто занимается подобными вашим благородными занятиями. Со своей стороны я считаю долгом вас предупредить. Если нос сегодня же не вернется на место, я буду вынужден обратиться к защите и покровительству законов.

Впрочем, с совершенным почтением к вам имею честь быть. Ваш покорный слуга

Платон Ковалев».

«Милостивый государь Платон Кузьмич!

Ваше письмо чрезвычайно меня удивило. Признаюсь вам откровенно, я никак этого не ожидала. А тем более несправедливых упреков с вашей стороны. Предупреждаю вас, что чиновника, о котором вы пишете, я никогда не принимала у себя в доме. Ни переодетого, ни в настоящем виде. Бывал у меня, правда, Филипп Иванович Потанчиков. Сам он хорошего, трезвого поведения и великой учености. И хотя он действительно искал руки моей дочери, я никогда не давала ему никакой надежды. Вы упоминаете еще о носе. Может быть, вы хотите сказать, что будто бы я хотела оставить вас с носом, то есть официально вам отказать? Тогда меня удивляет, что вы сами об этом говорите. Ведь я, как вам известно, была совершенно противоположного мнения. Если вы сейчас же посватаетесь к моей дочери законным образом, я готова сию же минуту вас удовлетворить. Ведь это всегда было предметом моего самого живого желания. В надежде на это остаюсь всегда готовой к вашим услугам

Александра Подточина».

«Нет, — говорил Ковалев, прочитав письмо. — Она точно не виновата. Не может быть! Письмо написано так, как не может написать человек, виноватый в преступлении. — Коллежский асессор хорошо в этом разбирался, потому что его несколько раз посылали на расследования еще в Кавказской области. — Каким же образом, какими судьбами это случилось? Только черт разберет это!» — сказал он наконец и опустил руки.

Между тем слухи об этом необыкновенном происшествии разошлись по всей столице. И, как обычно, не без особенных прибавлений. В то время все умы как раз были настроены на необычное. Совсем недавно публику занимали опыты с магнетизмом. К тому же еще была свежа история о танцующих стульях на Конюшенной улице. Поэтому неудивительно, что скоро начали говорить такое. Будто нос коллежского асессора Ковалева гуляет по Невскому проспекту ровно в три часа. Каждый день туда сходилось множество любопытных. Кто-то сказал, что нос будто бы находится в магазине Юнкера. И возле Юнкера сделалась такая толпа и давка, что даже полиции пришлось вмешаться. Один спекулянт почтенной внешности, с бакенбардами, продавал у входа в театр разные сухие пирожные. Он специально сделал прекрасные прочные деревянные скамейки. Он приглашал любопытных вставать на них за восемьдесят копеек с каждого посетителя. Один заслуженный полковник специально для этого вышел из дому пораньше. С большим трудом он пробрался сквозь толпу. Но, к своему большому негодованию, он увидел в окне магазина вместо носа обычную шерстяную фуфайку. И еще литографию с картинкой: девушка поправляет чулок, а из-за дерева на нее смотрит франт. У франта был откидной жилет и небольшая бородка. Эта картинка уже больше десяти лет висела все на одном и том же месте. Полковник отошел и сказал с досадой: «Как можно такими глупыми и неправдоподобными слухами смущать народ?»

Потом пронесся слух, что нос майора Ковалева гуляет не по Невскому проспекту, а в Таврическом саду. Будто бы он там уже давно. Будто бы еще Хозрев-Мирза, когда жил там, очень удивлялся этой странной игре природы. Некоторые студенты Хирургической академии отправились туда. Одна знатная, почтенная дама написала особое письмо смотрителю сада. Она просила показать ее детям этот редкий феномен. И, если можно, с объяснением, поучительным и назидательным для юношества.

Всем этим происшествиям очень обрадовались светские люди, постоянные гости на всех приемах. Они любили смешить дам, а запас шуток у них в то время совершенно кончился. Небольшая часть почтенных и благонамеренных людей была очень недовольна. Один господин с возмущением говорил, что не понимает этого. Как в нынешний просвещенный век могут распространяться нелепые выдумки? Он удивлялся, почему правительство не обратит на это внимание. Этот господин, как видно, был из тех, кто хотел бы впутать правительство во все. Даже в свои ежедневные ссоры с женой. Вслед за этим… но здесь опять все происшествие скрывается туманом. Что было потом, решительно неизвестно.

### III

Совершенная чепуха делается на свете. Иногда нет совсем никакого правдоподобия. Тот самый нос разъезжал в чине статского советника и наделал в городе столько шуму. И вдруг он как ни в чем не бывало снова оказался на своем месте. То есть именно между двух щек майора Ковалева. Это случилось уже седьмого апреля. Ковалев проснулся, нечаянно взглянул в зеркало и видит: нос! Хвать рукой — точно нос! «Эге!» — сказал Ковалев. От радости он чуть не пустился плясать трепака босиком по всей комнате. Но вошел Иван и помешал. Ковалев тут же велел подать умыться. Умываясь, он еще раз взглянул в зеркало: нос! Вытираясь полотенцем, он опять взглянул в зеркало: нос!

— А посмотри-ка, Иван, у меня на носу, кажется, как будто прыщик, — сказал он. А сам в это время думал: «Вот беда, если Иван скажет: да нет, судырь, не только прыщика, и самого носа нет!»

Но Иван сказал:

— Ничего-с, никакого прыщика: нос чистый!

«Хорошо, черт побери!» — сказал себе майор и щелкнул пальцами. В это время в дверь выглянул цирюльник Иван Яковлевич. Но выглянул он так боязливо, как кошка, которую только что высекли за кражу сала.

— Сначала скажи: руки чистые? — закричал ему Ковалев еще издали.

— Чистые.

— Врешь!

— Ей-богу-с, чистые, судырь.

— Ну, смотри же.

Ковалев сел. Иван Яковлевич закрыл его салфеткой. В одну минуту он с помощью кисточки превратил всю его бороду и часть щеки в крем. Такой крем подают на купеческих именинах.

«Вишь ты! — сказал сам себе Иван Яковлевич, взглянув на нос. Потом он наклонил голову на другую сторону и посмотрел на нос сбоку. — Вона! Эк его, право, как подумаешь», — продолжал он и долго смотрел на нос. Наконец он поднял два пальца, легонько, с самой большой осторожностью, какую только можно себе представить. Он хотел поймать нос за кончик. Такова уж была система Ивана Яковлевича.

— Ну, ну, ну, смотри! — закричал Ковалев.

Иван Яковлевич опустил руки. Он растерялся и смутился так, как никогда еще не смущался. Наконец он осторожно стал щекотать бритвой у Ковалева под подбородком. Брить, не держась за нюхательную часть тела, ему было совсем неудобно и трудно. Но он кое-как упирался своим шершавым большим пальцем в щеку и в нижнюю десну. И наконец он одолел все препятствия и выбрил.

Когда все было готово, Ковалев тут же поспешил одеться. Он взял извозчика и поехал прямо в кондитерскую. Входя, он еще издали закричал: «Мальчик, чашку шоколаду!» А сам в ту же минуту — к зеркалу: есть нос! Он весело обернулся. С сатирическим видом, немного прищурив глаз, он посмотрел на двух военных. У одного из них нос был никак не больше пуговицы на жилете. После этого он отправился в канцелярию того департамента, где хлопотал о месте вице-губернатора. А в случае неудачи — о месте экзекутора. Проходя через приемную, он взглянул в зеркало: есть нос! Потом он поехал к другому коллежскому асессору, или майору. Это был большой насмешник. На его колкие замечания Ковалев часто отвечал: «Ну, уж ты, я тебя знаю, ты шпилька!» По дороге он подумал: «Если и майор не лопнет от смеха, когда меня увидит, — это верный знак. Значит, все, что есть, сидит на своем месте». Но коллежский асессор — ничего. «Хорошо, хорошо, черт побери!» — подумал про себя Ковалев. По дороге он встретил штаб-офицершу Подточину вместе с дочерью. Он поклонился им, и они встретили его радостными восклицаниями. Значит, ничего, никакого ущерба в нем нет. Он очень долго разговаривал с ними. Он нарочно вынул табакерку и очень долго набивал перед ними свой нос табаком с обоих подъездов. А про себя он приговаривал: «Вот вам, бабье, куриный народ! А на дочке все-таки не женюсь. Так просто, par amour, — изволь!» И с тех пор майор Ковалев как ни в чем не бывало гулял по Невскому проспекту. Он бывал и в театрах, и везде. И нос тоже как ни в чем не бывало сидел у него на лице. Он даже вида не показывал, что куда-то отлучался. После этого майора Ковалева всегда видели в хорошем настроении, с улыбкой. Он преследовал решительно всех хорошеньких дам. А однажды он даже остановился перед лавочкой в Гостином дворе и покупал какую-то орденскую ленточку. Неизвестно зачем: ведь у него самого не было никакого ордена.

Вот какая история случилась в северной столице нашего огромного государства! Только теперь, если все обдумать, мы видим, что в ней много неправдоподобного. Не говоря уже о том, что действительно странно сверхъестественное отделение носа. И странно его появление в разных местах в виде статского советника. Но как Ковалев не догадался, что нельзя объявлять о носе через газетную экспедицию? Я говорю это не в том смысле, что мне кажется дорого заплатить за объявление. Это вздор, и я совсем не из числа жадных людей. Но это неприлично, неловко, нехорошо! И опять же — как нос оказался в печеном хлебе? И как сам Иван Яковлевич?.. Нет, этого я никак не понимаю, решительно не понимаю! Но что страннее, что непонятнее всего, — это то, как авторы могут брать такие сюжеты. Признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно… нет, нет, совсем не понимаю. Во-первых, пользы отечеству решительно никакой. Во-вторых… но и во-вторых тоже нет пользы. Просто я не знаю, что это…

А все-таки, несмотря на все это… Конечно, можно допустить и то, и другое, и третье, может быть, даже… Ну да и где же не бывает нелепостей?.. А все-таки, если подумать, во всем этом, право, что-то есть. Кто что ни говори, а такие происшествия бывают на свете — редко, но бывают.

### Glossary

- **цирюльник**: мастер, который бреет и стрижет людей.
- **пуд**: старая мера веса, около шестнадцати килограммов.
- **квартальный надзиратель**: полицейский, который следит за порядком в квартале.
- **коллежский асессор**: чин восьмого класса; на военной службе такой чин — майор.
- **статский советник**: высокий чин пятого класса, намного выше коллежского асессора.
- **набожность**: сильная любовь к молитве и к церкви.
- **Валяй во всю ивановскую!**: гони как можно быстрее!
- **газетная экспедиция**: контора, где принимают объявления для газеты.
- **пасквиль**: злой смешной текст о каком-то человеке.
- **шпага**: длинное узкое оружие, похожее на тонкий меч.
- **бакенбарды**: волосы, которые растут на щеках.
- **манишка**: белая передняя часть рубашки, которую надевают отдельно.
- **воротничок**: маленький воротник.
- **извозчик**: человек, который за деньги возит людей на лошади.
- **кофию**: старая форма слова «кофе».
- **фрак**: черный мужской костюм с длинными узкими концами сзади.
- **брил**: срезал бритвой волосы на лице.
- **мылил**: покрывал мылом.
- **врешь**: говоришь неправду.
- **изволь**: здесь: будь добр, сделай (строгая просьба).
- **вскочил**: быстро встал; о прыщике: вдруг появился.
- **обер-полицмейстер**: главный начальник полиции в городе.
- **платок**: кусок ткани для носа или лица.
- **в яблоках**: с круглыми пятнами; так обычно говорят о лошади.
- **шинель**: длинное форменное пальто.
- **поподличать**: поступить низко: унижаться и льстить ради своей пользы.
- **платком**: форма слова «платок»: кусок ткани для носа или лица.
- **плюмаж**: украшение из перьев на шляпе.
- **плут**: хитрый человек, обманщик.
- **привратник**: человек, который стоит у входа и открывает двери.
- **пудель**: собака с густой кудрявой шерстью.
- **понюхать**: один раз втянуть носом запах или табак.
- **запыленный**: покрытый пылью.
- **щека**: боковая часть лица.
- **отворять**: открывать; отворять кровь — старый способ лечения: выпускать немного крови.
- **приподняться**: немного подняться.
- **вынимать**: доставать, брать изнутри.
- **испеченный**: приготовленный в печи.
- **насыпать**: положить что-то мелкое, например соль или сахар.
- **ковырнуть**: один раз поддеть чем-то острым.
- **потрогать**: немного коснуться рукой.
- **анекдот**: здесь: странный, необычный случай.
- **рапе**: дорогой сорт нюхательного табака.
- **не в бровь, а прямо в глаз**: сказать очень точно и обидно.
- **съезжая**: полицейский дом, где держат арестованных.
- **смирительный дом**: дом, куда сажали людей за плохое поведение.
- **острая водка**: старое название крепкой кислоты.
- **оставить с носом**: обмануть, ничего не дать; здесь: отказать жениху.
- **шпилька**: здесь: человек, который любит говорить колкие, обидные шутки.
- **par amour**: французские слова: просто ради любви, без свадьбы.
- **ассигнация**: бумажные деньги.
- **теща**: мать жены.
- **прыщик**: маленькая красная точка на коже.
- **сливается**: становится одним целым с чем-то другим.
- **приставить**: поставить вплотную к чему-то; здесь: вернуть нос на лицо.
- **щелчок**: легкий удар пальцем.
- **наклонить**: опустить вниз или в сторону.
- **выглянул**: посмотрел, показав только голову.
- **нюхать**: втягивать носом запах или табак.
- **геморрой**: болезнь, при которой больно сидеть.
- **конура**: будка для собаки; здесь: маленькая плохая комната.
- **побрал**: взял; «черт бы побрал» — грубое ругательство.
- **березинский**: дешевый сорт нюхательного табака.
- **заставлена**: здесь: занята, везде стоят вещи.
- **кухарка**: женщина, которая готовит еду в чужом доме.
- **трехлетний**: такой, которому три года.
- **бранный**: военный, связанный с войной и боями.
- **крякнуть**: издать короткий низкий звук горлом.
- **часик**: ласково о часе времени.
- **разобьется**: сломается на куски от удара.
- **изречение**: короткая мудрая мысль.
- **шататься**: здесь: ходить без дела.
- **непристойный**: неприличный, стыдный.
- **обидчивый**: такой, который легко обижается.
- **тряхнуть**: резко качнуть.
- **гадкий**: очень неприятный, противный.