# Рождественская песнь в прозе (уровень B1)

*Чарльз Диккенс*

## Строфа I. Дух Марли

Начнем с того, что Марли умер. В этом нет ни малейшего сомнения. Акт о его погребении подписали пастор, церковный служитель, гробовщик и распорядитель похорон. Подписал этот акт и сам Скрудж. А на бирже все верили любой бумаге, на которой стояло имя Скруджа.

Итак, старик Марли был мертв, как дверной гвоздь.

Заметьте, я не хочу сказать, что сам проверял, есть ли в дверном гвозде что-то особенно мертвое. Я скорее считаю самой мертвой железной вещью гробовой гвоздь. Но в сравнениях живет мудрость наших отцов. И ради спокойствия отечества мне не следует касаться их своими недостойными руками.

Поэтому позвольте мне еще настойчивее повторить, что Марли был мертв именно как дверной гвоздь.

Знал ли Скрудж об этом? Конечно, знал. Да и могло ли быть иначе? Скрудж и Марли были компаньонами я не знаю сколько лет. Скрудж был его единственным душеприказчиком, единственным распорядителем, единственным преемником, единственным наследником, единственным другом и единственным поминальщиком. Однако Скрудж был вовсе не так ужасно поражен этим печальным событием, чтобы забыть о деле. Даже в самый день похорон он остался настоящим дельцом и отметил этот день одной несомненно хорошей сделкой.

Но разговор о похоронах Марли заставляет меня вернуться к тому, с чего я начал. Нет ни малейшего сомнения, что Марли умер. Этого никак нельзя забывать, иначе в истории, которую я хочу рассказать, не будет ничего удивительного. Ведь мы твердо уверены, что отец Гамлета умер до начала пьесы. Если бы мы этого не знали, его ночные прогулки были бы совсем не удивительны. Он ходит ночью, при восточном ветре, вдоль стен своего собственного замка. Но это было бы не интереснее поступка любого господина средних лет. Такой господин тоже может выйти ночью погулять куда-нибудь — ну, скажем, на кладбище св. Павла, — только чтобы поразить своего слабоумного сына.

Скрудж не стер с вывески имя старика Марли. Оно и после его смерти еще долго стояло над дверью конторы: «Скрудж и Марли». Новички называли Скруджа иногда Скруджем, а иногда и Марли, и он отзывался на оба имени. О, ему было совершенно всё равно! Ведь это был старый грешник и скряга, жила и паук, завидущие глаза и загребущие руки! Он был твердым и острым, как кремень, из которого никакая сталь никогда не выбила ни одной благородной искры. Он был скрытен, сдержан и закрыт в самом себе, как устрица в своей раковине. Внутренний холод заморозил его поблекшее лицо. Этот холод заострил его нос, покрыл морщинами щеки, сделал походку мертвой, глаза красными, а тонкие губы синими. Он резко слышался и в его скрипучем голосе. Голова Скруджа, его брови, его колючий подбородок как будто покрылись инеем. Этот холод он приносил с собой повсюду. Холодом дышала его контора, и такой же она оставалась и в рождественские дни.

Всё, что было вокруг, мало влияло на Скруджа. Лето его не согревало, зима не знобила. Ни один ветер не был так лют, ни один дождь не был так упорен, как он. Ни один снег не шел так упрямо, как шел Скрудж к своей цели. Никакая адская погода не могла его сломить. Ливень, вьюга, град и снежная крупа были лучше него только в одном. Они часто бывали щедры, Скрудж — никогда. Никогда и никто не останавливал его на улице радостными словами: «Как поживаете, дорогой мой! Когда же вы зайдете ко мне?» Ни один нищий не смел протянуть к нему руку. Ни один ребенок не решался спросить у него, который час. За всю его жизнь ни одна душа ни разу не спросила у него, как пройти на ту или другую улицу. Даже собаки слепых, казалось, поняли Скруджа. Увидев его, они тащили своих хозяев под ворота и во дворы, виляли хвостами и как будто хотели сказать:

«Лучше вовсе не иметь глаз, хозяин, чем иметь такие глаза».

Но какое дело было до этого Скруджу? Именно это ему и нравилось. Пробираться по узкой тропе жизни и не обращать внимания ни на какие человеческие чувства — вот что, по словам знающих людей, было целью Скруджа.

Однажды — в один из лучших дней в году, в Сочельник, — старый Скрудж работал в своей конторе. Стояла ледяная, туманная погода. Он слышал, как снаружи люди, тяжело дыша, бегали туда и сюда, хлопали себя руками и топали, чтобы согреться.

На городской башне только что пробило три часа, но было уже совсем темно. С самого утра стояли сумерки, и в окнах соседних контор сквозь бурую мглу мерцали красноватые пятна свечей. Туман проникал в каждую щель, в каждую замочную скважину. Он был так густ, что дома напротив казались призраками, хотя двор был очень узок. Это грязное облако спускалось всё ниже, и вокруг становилось всё мрачнее. Глядя на него, можно было подумать, что природа на глазах у всех готовит что-то страшное, огромное.

Дверь своей комнаты Скрудж не закрывал, чтобы всё время следить за своим помощником. Тот переписывал письма рядом, в маленькой, мрачной и сырой каморке. Небольшой был огонек в камине Скруджа, а у писца он был еще меньше. Подбросить угля было нельзя, потому что Скрудж держал угольный ящик в своей комнате. Как только писец брался за лопатку, Скрудж останавливал его словами, что им, кажется, скоро придется расстаться. Тогда писец закутал шею своим белым шарфом и попробовал согреться у свечки. Но сильного воображения у него не было, и это ему не удалось.

— С праздником, дядя, с радостью! Дай вам Бог всех благ земных! — раздался чей-то веселый голос.

Это крикнул племянник Скруджа. Он так внезапно бросился ему на шею, что только тут Скрудж его заметил.

— Гм!.. — отозвался Скрудж. — Вздор!

Племянник так разгорячился от быстрой ходьбы по морозу и туману, что его красивое лицо горело, глаза блестели, а изо рта шел пар.

— Это Рождество-то вздор, дядя? — воскликнул он. — Вы, конечно, шутите?

— Нисколько, — сказал Скрудж. — С радостью! Какое ты имеешь право радоваться? Какая у тебя причина?

— Но тогда, — весело возразил племянник, — какое право имеете вы быть печальным? Какая у вас причина быть мрачным? Вы достаточно богаты.

Скрудж не нашел, что ответить, и только повторил: «Гм!.. Вздор!»

— Не сердитесь, дядя! — сказал племянник.

— Как же мне не сердиться, — отозвался дядя, — когда я живу среди таких дураков, как ты? С радостью, с Рождеством! Отстань ты от меня со своим Рождеством! Что такое для тебя Рождество? Это время, когда надо платить по счетам, а карман совершенно пуст. Это день, когда ты вдруг вспоминаешь, что постарел еще на год и ни капли не стал богаче. Это срок, когда ты подводишь итоги и во всех графах, за все двенадцать месяцев, находишь дефицит. Будь моя воля, — продолжал Скрудж с возмущением, — я бы сварил каждого идиота, который бегает с такими поздравлениями! Сварил бы вместе с его рождественским пудингом! А в его могилу я бы воткнул кол из остролиста! Непременно бы так и сделал!

— Дядя! — возразил племянник.

— Племянник! — строго перебил его Скрудж. — Справляй Рождество по-своему, а мне позволь справлять его, как мне хочется.

— Справлять! — воскликнул племянник. — Но ведь вы его совсем не справляете.

— Ну, так и позволь мне совсем не справлять его, — сказал Скрудж. — А ты справляй себе на здоровье! Много пользы принесли тебе эти праздники!

— Могли бы принести, — отозвался племянник, — но, смею сказать, я никогда к этому не стремился. Я только всегда был уверен, всегда думал вот что. Рождество — это священные воспоминания, но не только они, если только можно отделить их от него. Это хорошее время, время добра, прощения, милосердия, радости. Это единственное время во всем году, когда кажется, что широко открыто каждое сердце. В эти дни каждого, даже того, кто стоит ниже тебя, считают равным спутником по дороге к могиле. Его не считают существом другой породы, которому следует идти другим путем. И поэтому, дядя, я верю: Рождество не принесло мне еще ни полушки, но все-таки принесло и будет приносить много пользы. И я говорю: да благословит его Бог!

Писец в своей сырой каморке не выдержал и зааплодировал. Но он тут же опомнился и стал мешать уголья в камине. При этом он погасил последнюю слабую искру.

— Еще один звук, — сказал Скрудж, — и вы отпразднуете ваше Рождество потерей места. — Вы выдающийся оратор, сэр, — прибавил он, обращаясь к племяннику. — Удивляюсь, почему вы не в парламенте.

— Не сердитесь, дядя! Слушайте, приходите к нам завтра обедать.

Скрудж в ответ послал его к чёрту.

— Да что с вами? — воскликнул племянник. — За что вы сердитесь на меня?

— Зачем ты женился? — сказал Скрудж.

— Потому что влюбился.

— Потому что влюбился! — проворчал Скрудж таким тоном, будто это было еще глупее, чем поздравление с праздником. — До свиданья!

— Дядя, но вы ведь и до моей женитьбы никогда не заходили ко мне. Почему же вы ссылаетесь на это теперь?

— До свиданья! — сказал Скрудж.

— Но ведь мне ничего не надо от вас, я ничего у вас не прошу. Почему же мы не можем быть друзьями?

— До свиданья! — повторил Скрудж.

— Мне от всей души жаль, что вы так упрямы. Между нами никогда не было ссоры по моей вине. Ради праздника я и теперь протянул вам руку. И я сохраню праздничное настроение до конца. С праздником, дядя, с праздником!

— До свиданья! — сказал Скрудж.

— И со счастливым Новым годом!

— До свиданья! — сказал Скрудж.

Однако племянник вышел из конторы, так и не сказав ему ни одного неприятного слова. В дверях он остановился, чтобы поздравить и писца. Писец совсем замерз, но все-таки был теплее Скруджа и сердечно ответил на поздравление.

— Вот еще один такой же умник, — проговорил Скрудж, услышав это. — Господин с жалованием в пятнадцать шиллингов в неделю, с супругой, с детками, и радуется праздникам! Я, кажется, переселюсь в Бедлам!

А писец, закрывая дверь за племянником Скруджа, впустил еще двух господ. Это были почтенные, прилично одетые люди. Они сняли шляпы, вошли в контору с книгами и бумагами и вежливо поклонились.

— Скрудж и Марли, не правда ли? — сказал один из них, заглянув в список. — Я имею честь говорить с господином Скруджем или с господином Марли?

— Господин Марли умер ровно семь лет тому назад, — ответил Скрудж. — Сегодня как раз годовщина его смерти.

— Мы не сомневаемся, что его щедрость целиком перешла к компаньону, который пережил его, — сказал господин и протянул Скруджу подписной лист.

И он сказал чистую правду, потому что Скрудж и Марли стоили друг друга. При зловещем слове «щедрость» Скрудж нахмурился, покачал головой и вернул лист.

— В эти праздничные дни, — сказал господин и взял в руку перо, — нам следует заботиться о бедных и несчастных еще больше, чем всегда. Их судьба сейчас особенно заслуживает сострадания. Тысячи людей нуждаются в самом необходимом. Сотни тысяч лишены самых простых удобств.

— Разве нет тюрем? — спросил Скрудж.

— Их слишком много, — сказал господин и снова положил перо на стол.

— А работных домов? — продолжал Скрудж. — Разве они уже закрыты?

— Нет, — отозвался господин, — но об этом можно только сожалеть.

— Разве приюты и законы о помощи бедным не действуют? — спросил Скрудж.

— Напротив, у них очень много работы.

— О! А я было испугался. Из ваших первых слов я понял, что они почему-то прекратили свою общеполезную деятельность. Очень рад слышать обратное.

— Мы убеждены, что эти учреждения не выполняют своего назначения. Они не дают нужной пищи ни душе, ни телу народа. Поэтому мы собираем по подписке сумму, чтобы купить бедным пищу, питье и топливо. Время праздников лучше всего подходит для этой цели. Сейчас бедняки особенно остро чувствуют свою нужду, а богатые люди меньше скупятся. Сколько прикажете записать от вашего имени?

— Ничего не надо писать, — ответил Скрудж.

— Вы желаете остаться неизвестным?

— Я желаю, чтобы меня оставили в покое, — сказал Скрудж. — Вот и всё. Со своей стороны, я поддерживаю те учреждения, о которых только что говорил. Они стоят мне недешево. Поэтому пусть нуждающиеся идут туда.

— Многие из них охотнее умрут.

— И отлично сделают. По крайней мере, этим они уменьшат излишек населения. Впрочем, извините меня, я тут ни при чем.

— Но могли бы быть при чем.

— Не мое это дело, — возразил Скрудж. — Каждому вполне достаточно делать свои собственные дела и не вмешиваться в чужие. А я и так постоянно занят своими. До свиданья, господа.

Посетители убедились, что настаивать бесполезно, и ушли.

Скрудж, довольный собой и в необычно шутливом настроении, снова принялся за работу.

Между тем мрак и туман стали так густы, что появились факельщики. Они предлагали освещать дорогу проезжающим экипажам. Старинная церковная башня стала невидимой. Из ее готического окна всегда косился на Скруджа мрачный колокол. Теперь он отбивал часы и четверти где-то в облаках. Каждый его удар сопровождался дребезжанием, будто там, в вышине, стучали зубы в чьей-то замерзшей голове. Становилось всё холоднее. Напротив конторы Скруджа рабочие чинили газовые трубы и развели большой огонь. Около него собралась кучка оборванцев и мальчишек. Они с наслаждением грели руки и мигали от пламени. Водопроводный кран, который забыли закрыть, лил воду, и она превращалась в лед. В магазинах ветки и ягоды остролиста потрескивали от жара оконных ламп. Свет из этих окон окрашивал в красный цвет лица прохожих. Лавки с битой птицей и овощами совершенно изменились и представляли чудесное зрелище. Трудно было поверить, что со всем этим великолепием связано такое скучное слово, как торговля.

Лорд-мэр в своем дворце приказывал пятидесяти поварам и дворецким отпраздновать Рождество так, как полагается при его высоком звании. И даже маленький портной делал у себя на чердаке пудинг. В прошлый понедельник лорд-мэр оштрафовал его на пять шиллингов за пьянство и буйство на улице. А худая жена портного тем временем взяла с собой ребенка и пошла в мясную лавку.

Туман густел. Холод становился всё более пронизывающим, колючим, нестерпимым. Если бы добрый св. Дунстан ударил дьявола по носу не своим обычным орудием, а этим холодом! Тогда тот наверное взвыл бы как следует. Лютый мороз добрался до крошечного носика одного мальчика, как собака до кости. Этот юный обладатель носика прижался к замочной скважине Скруджа и хотел спеть Рождественскую песнь. Но при первых же звуках:

Пусть вас Бог благословит, Пусть ничто вас не печалит,…

Скрудж так энергично схватил линейку, что певец в ужасе бросился бежать. Замочную скважину он оставил туману и морозу, которые были так близки душе Скруджа.

Наконец наступил час закрывать контору. С неохотой Скрудж слез со своего кресла. Это был знак для писца, который давно ждал этой минуты: работа окончена. Писец мгновенно потушил свечу и надел шляпу.

— Вы, вероятно, хотите освободиться от работы на весь завтрашний день? — сказал Скрудж.

— Если это удобно, сэр.

— Это не только неудобно, это еще и несправедливо, — сказал Скрудж. — Ведь если бы я вычел за этот день полкроны, вы, я уверен, сочли бы себя обиженным.

Писец слабо улыбнулся.

— И однако, — сказал Скрудж, — вы и не думаете, что обсчитывают меня, когда я плачу вам жалование даром.

Писец заметил, что это бывает только раз в году.

— Слабое оправдание, чтобы тащить деньги из моего кармана каждое двадцать пятое декабря, — сказал Скрудж и застегнул пальто до самого подбородка. — Но так и быть, весь завтрашний день в вашем распоряжении. Послезавтра утром приходите пораньше.

Писец пообещал, и Скрудж, ворча, вышел. Писец в одну минуту запер контору. Он размахивал очень длинными концами своего шарфа (пальто у него совсем не было). В честь Сочельника он раз двадцать прокатился по льду в Корнгилле вслед за шеренгой мальчишек. Потом он во весь дух побежал домой.

Скрудж съел свой скучный обед в своем скучном трактире. Он перечитал все газеты, провел остаток вечера за счетной книгой и пошел домой спать. Он жил там же, где когда-то жил его покойный компаньон. Это был ряд комнат в мрачном и огромном здании на заднем дворе. Казалось, что здание попало сюда еще в дни своей молодости. Оно играло в прятки с другими домами, не нашло выхода, да так тут и осталось.

Здание было старое и мрачное. Никто, кроме Скруджа, в нем не жил, потому что все другие комнаты сдавались под конторы. Двор был так темен, что даже Скрудж, который отлично знал каждый его камень, с трудом шел по нему на ощупь. Старинные черные ворота были окутаны морозным туманом. В этом тумане как будто стоял сам Гений Зимы и в печальной задумчивости сторожил их.

Поистине, в молотке на двери не было ничего странного, разве только то, что он был очень большим. Сам Скрудж видел его каждый день, утром и вечером, всё время, пока жил здесь. Кроме того, у Скруджа не было ни малейшего воображения. Его не было и у всех жителей лондонского Сити, включая старшин, членов городского совета и цехов, — да простится мне великая дерзость!

Не надо также забывать, что до сегодняшнего дня, когда Скрудж упомянул имя Марли, он ни разу не вспоминал своего умершего друга.

А поэтому пусть, кто может, объяснит мне теперь, как это случилось. Скрудж вкладывал ключ в замок и увидел в молотке лицо Марли, хотя сам молоток совсем не изменился.

Лицо Марли! Оно не было скрыто в темноте, как другие предметы во дворе. Вокруг него было зловещее сияние, и оно напоминало испорченного морского рака в темном погребе. Лицо не было суровым или злым. Оно было точно таким, как при жизни Марли, даже с очками, поднятыми на лоб. Волосы странно двигались, будто от горячего воздуха. Широко раскрытые неподвижные глаза и свинцовый цвет лица делали его ужасным. Но главный ужас все-таки был не в самом лице и не в его выражении, а в чем-то постороннем, непонятном.

Как только Скрудж внимательно посмотрел на него, видение снова стало молотком.

Было бы неправдой сказать, что Скрудж не испугался и не почувствовал волнения, которое забыл с самого детства. Однако, немного поколебавшись, он решительно взялся за ключ и крепко повернул его. Он вошел и сразу зажег свечу.

Прежде чем закрыть дверь, он несколько мгновений стоял в нерешительности. Он осторожно оглянулся, будто боялся увидеть за дверью косичку Марли. Но за дверью не было ничего, кроме винтов и гаек молотка. Скрудж издал неопределенный звук и крепко захлопнул дверь.

Стук, похожий на гром, прокатился по всему дому. Ему ответили каждая комната на верхнем этаже и каждая бочка в винном погребе. Заперев дверь, Скрудж медленно прошел через сени вверх по лестнице и на ходу поправлял свечу.

По этой лестнице можно было бы провезти похоронную карету, поставив ее поперек: дышлом к стене, а дверцами к перилам. И еще осталось бы свободное место. Может быть, поэтому Скруджу и показалось, что он видит во мраке похоронную карету, которая движется сама собой. Полдюжины газовых фонарей с улицы слабо освещали сени. Поэтому при свете сальной свечи Скруджа там было довольно темно.

Скрудж шел вверх и мало беспокоился об этом. Темнота стоит дешево, а это Скрудж очень ценил. Однако, прежде чем запереть за собой тяжелую дверь, он вспомнил лицо Марли. И он прошелся по комнатам, чтобы посмотреть, всё ли в порядке.

В гостиной, спальне и чулане всё было как следует. Никого не было ни под столом, ни под диваном. Маленький огонек тлел за решеткой камина. Вот ложка, вот кастрюлька с овсянкой в камине. И никого ни под кроватью, ни в стенном шкафу, ни в шлафроке, который как-то подозрительно висел на стене. Всё как всегда: чулан, каминная решетка, старые башмаки, две корзины для рыбы, умывальник на трех ножках, кочерга. Скрудж успокоился и запер дверь, повернув ключ два раза. Раньше он никогда этого не делал.

Защитив себя таким образом от нападения, Скрудж снял галстук, надел шлафрок, туфли и ночной колпак. Потом он сел перед огнем, чтобы поесть овсянки.

Для такой лютой ночи этот огонек был слишком мал. Скрудж должен был сесть очень близко к нему и нагнуться. Только так он мог почувствовать от этой горсточки углей хоть немного тепла.

Старинный камин сложил, вероятно, давным-давно голландский купец. Он был выложен голландским кафелем с рисунками из Священного Писания. Тут были Каин и Авель, дочери фараона, царица Савская. Тут были ангелы-вестники, которые парили в воздухе на облаках, похожих на перины. Были Авраам, Валтасар и апостолы, которые отправлялись в плавание на лодках, похожих на соусники. И были сотни других забавных фигур. И однако лицо Марли, который умер семь лет тому назад, поглощало всё. Представьте, что каждый чистый кафель мог бы показать картину из разрозненных мыслей Скруджа. Тогда на каждом кафеле появилась бы голова старика Марли.

— Вздор всё это! — сказал Скрудж.

Он прошелся по комнате туда и сюда и снова сел. Он откинул голову на спинку стула и случайно взглянул на старый колокольчик. Этим колокольчиком не пользовались, и неизвестно было, для чего его провели в комнату на верхнем этаже. Глядя на него, Скрудж с безграничным удивлением и необъяснимым ужасом заметил, что колокольчик начал качаться. Сначала он качался так тихо, что звука почти не было. Но потом он зазвонил громче, и сразу же к нему присоединились все колокольчики в доме.

Может быть, звон продолжался не больше минуты, но Скруджу эта минута показалась часом. Колокольчики замолкли все сразу. А вслед за ними откуда-то из глубины послышался шум. Он был похож на звон тяжелой цепи, которую тащили по бочкам в винном погребе. Скрудж сразу вспомнил рассказы о домах, где водится нечистая сила. В этих рассказах говорилось, что духи появляются под звон цепей, которые они тащат.

Дверь погреба с глухим шумом распахнулась настежь. Скрудж услышал, как подземный шум становится сильнее и поднимается вверх по лестнице, прямо к его двери.

— Всё это вздор! — сказал Скрудж. — Я не верю в эту чертовщину.

Однако он даже изменился в лице, когда дух прошел сквозь тяжелую дверь и оказался в комнате перед его глазами.

Когда он появился, еле тлевший огонек подпрыгнул, будто хотел воскликнуть: «Я знаю его! Это дух Марли!» И правда, это было его лицо. Это был сам Марли со своей косичкой, в своем обычном жилете, узких брюках и сапогах с торчащими кисточками. Кисточки двигались так же, как его косичка, полы сюртука и волосы на голове. Цепь, которую он тащил за собой, опоясывала его. Она была длинная и извивалась, как хвост. Скрудж хорошо заметил, что она была сделана из денежных ящиков, ключей, висячих замков, счетных книг, разных документов и тяжелых стальных кошельков. Тело призрака было прозрачным. Скрудж пригляделся и увидел сквозь жилет две пуговицы сзади на сюртуке.

Скрудж часто слышал, как люди говорили, что у Марли нет ничего внутри, но до сих пор не верил этому. Не поверил он и теперь, хотя прозрачный дух стоял перед ним. Он чувствовал, как от мертвых глаз духа идет что-то ледяное. Однако он хорошо заметил то, чего не замечал раньше: складки платка вокруг его головы и подбородка. Но он всё еще не доверял своим чувствам и пытался бороться с ними.

— Что вам от меня нужно? — сказал Скрудж резко и холодно, как всегда. — Чего вы хотите?

— Многого! — ответил голос, голос самого Марли.

— Кто вы?

— Спросите лучше, кто я был?

— Кто вы были? — сказал Скрудж громче. — Для духа вы слишком требовательны. (Скрудж хотел было сказать «придирчивы», это слово подходило лучше.)

— При жизни я был вашим компаньоном, Яковом Марли.

— Но, может быть, вы сядете? — спросил Скрудж, во все глаза глядя на него.

— Могу и сесть.

— Пожалуйста.

Скрудж сказал это, чтобы узнать, сможет ли призрак сесть. Он чувствовал, что иначе им предстояло бы трудное объяснение.

Но дух сел с другой стороны камина с таким видом, будто делал это постоянно.

— Вы не верите в меня? — спросил дух.

— Не верю, — сказал Скрудж.

— Какое еще доказательство, кроме ваших чувств, вам нужно, чтобы поверить в мое существование?

— Не знаю, — сказал Скрудж.

— Почему же вы сомневаетесь в своих чувствах?

— Потому, — сказал Скрудж, — что на них действует всякий пустяк. Маленькое расстройство желудка — и они уже обманывают. Может быть, вы просто недоваренный кусок мяса, немножко горчицы, ломтик сыра, гнилая картофелина. Может быть, дело скорее в каком-нибудь соусе, чем в могиле.

Скрудж совсем не любил шуток, и сейчас ему было нисколько не весело. Но он шутил, чтобы отвлечь свое внимание и подавить страх. Ведь даже голос духа заставлял его дрожать до мозга костей. Для него было невыразимой мукой просидеть молча хоть одно мгновение, глядя в эти стеклянные, неподвижные глаза.

Но страшнее всего был адский воздух вокруг призрака. Сам Скрудж его не чувствовал, но ясно видел, как он действует. Дух сидел совершенно неподвижно, а его волосы, полы сюртука и косичка колебались, будто от горячего пара из печки.

— Видите ли вы эту зубочистку? — сказал Скрудж, быстро возвращаясь к нападению. Его толкали те же чувства, и он хотел хоть на мгновение отвести от себя взгляд призрака.

— Да, — ответил призрак.

— Но вы однако не смотрите на нее, — сказал Скрудж.

— Да, не смотрю, но вижу.

— Отлично, — сказал Скрудж. — Так вот, стоит мне проглотить ее, и всю жизнь меня будет преследовать легион демонов, плод моего воображения. Вздор! Повторяю, что всё это вздор!

При этих словах дух издал страшный крик и потряс цепью. Звон был такой заунывный, что Скрудж едва удержался на стуле и чуть не упал в обморок. Но его ужас стал еще сильнее, когда дух снял с головы и подбородка повязку, будто в комнатах было слишком жарко. И его нижняя челюсть упала на грудь.

Скрудж закрыл лицо руками и упал на колени:

— Пощади меня, страшный призрак! Зачем ты тревожишь меня?

— Раб суеты земной, человек, — воскликнул дух, — веришь ли ты в меня?

— Верю, — сказал Скрудж. — Я должен верить. Но зачем духи бродят по земле? Зачем они являются мне?

— Так должно быть, — ответил призрак. — Есть дух, живущий в каждом человеке. Если при жизни этот дух был скрыт, он осужден скитаться после смерти среди своих близких и друзей. И он должен — увы! — смотреть на то, что потеряно навсегда и могло дать ему счастье.

И тут призрак снова издал крик и потряс цепью, ломая свои бестелесные руки.

— Ты в цепях, — сказал Скрудж, дрожа. — Скажи, почему?

— Я ношу цепь, которую сковал при жизни, — ответил дух. — Я ковал ее звено за звеном, ярд за ярдом. Я ношу ее по своей доброй воле. Неужели ее устройство удивляет тебя?

Скрудж дрожал всё сильнее и сильнее.

— Разве ты не хотел бы знать длину и тяжесть цепи, которую носишь ты сам? — продолжал дух. — Она была длинна и тяжела семь лет тому назад, но с тех пор стала намного длиннее. Она очень тяжела.

Скрудж посмотрел вокруг себя: нет ли и на нем железного каната в пятьдесят или шестьдесят сажен? Но он ничего не увидел.

— Яков, — воскликнул он. — Старый Яков Марли! Скажи мне что-нибудь в утешение. Яков!

— Это не в моей власти, — ответил дух. — Утешение дается не таким людям, как ты, и приходит от вестников другой страны, Эбензар Скрудж! А я не могу сказать даже того, что хотел бы сказать. Мне позволено очень немногое. Я не могу отдыхать, медлить, оставаться на одном и том же месте. Заметь, что при жизни я даже в мыслях не выходил за границы нашей меняльной норы. Всё, что было за ее границами, меня не волновало. Теперь же передо мной лежит утомительный путь.

Всякий раз, когда Скрудж задумывался, он обычно закладывал руки в карманы брюк. Думая о том, что сказал дух, он сделал это и теперь, но не встал с колен и не поднял глаз.

— Ты, должно быть, не очень торопился, — заметил Скрудж тоном делового человека, но покорно и почтительно.

— Да, — сказал дух.

— Ты умер семь лет тому назад, — задумчиво сказал Скрудж. — И всё время странствуешь?

— Да, — сказал дух, — странствую, не зная отдыха и покоя, в вечных муках совести.

— Но быстро ли ты летаешь? — спросил Скрудж.

— На крыльях ветра, — ответил дух.

— За семь лет ты мог облететь огромные пространства, — сказал Скрудж.

Услышав это, дух снова издал крик. Он страшно зазвенел цепью в мертвой тишине ночи. За такой шум полицейский имел бы полное право обвинить его в нарушении тишины и общественного спокойствия.

— О, пленник, закованный в двойные цепи, — воскликнул призрак, — и ты не знал! Нужны целые годы постоянного труда существ с бессмертной душой, чтобы на земле победило добро. Ты не знал, что для христианской души на ее узком земном пути жизнь слишком коротка? За эту жизнь нельзя сделать всё добро, которое возможно. Ты не знал, что никакое раскаяние, даже самое долгое, не может исправить прошлое? Оно не может загладить вину того, кто при жизни упустил столько случаев делать добро. А я был таким, именно таким.

— Но ты всегда был отличным дельцом, — сказал Скрудж. Он начинал применять слова духа к самому себе.

— Дельцом! — воскликнул дух, снова ломая руки. — Счастье человеческое должно было быть моей деятельностью! Любовь к ближним, милосердие, кротость и доброжелательность — только на это она должна была быть направлена. Дела должны были быть только каплей в необъятном океане моих обязанностей.

И он вытянул цепь во всю длину рук, будто она была причиной его теперь уже бесполезной скорби, и снова тяжело уронил ее.

— Теперь, в конце года, — продолжал он, — мои мучения стали еще горше. О, зачем я ходил в толпе таких же людей с опущенными глазами? Почему я не посмотрел на благословенную звезду, которая привела волхвов к вертепу нищих? Разве не было вертепов нищих, к которым ее свет мог привести и меня!

Пораженный Скрудж слушал это и дрожал всем телом.

— Слушай, слушай меня, — вскричал дух, — срок мой короток.

— Я слушаю, — сказал Скрудж, — но прошу тебя, Яков, не будь так жесток ко мне и говори проще.

— Как случилось, что я являюсь перед тобой в таком виде, я не знаю. Я ничего не могу сказать тебе об этом. Много, много дней я был невидимо рядом с тобой.

Эта новость была не очень приятна Скруджу. Он вытер пот со лба.

— Мое наказание было от этого еще тяжелее, — продолжал дух. — Сегодня ночью я здесь, чтобы предупредить тебя. У тебя, Эбензар, еще есть возможность с моей помощью избежать моей судьбы.

— Благодарю тебя. Ты всегда был моим лучшим другом.

— К тебе явятся три духа, — сказал призрак.

Лицо Скруджа вытянулось почти так же, как лицо духа.

— Это и есть та возможность, о которой ты говоришь, Яков? — спросил Скрудж прерывающимся голосом.

— Да.

— По-моему, — сказал Скрудж, — лучше бы совсем не было этой возможности!

— Без посещения духов ты не сможешь избежать того пути, по которому шел я. Жди первого духа завтра, как только ударит колокол.

— Не могут ли они прийти все сразу? — попробовал вывернуться Скрудж.

— Второго духа жди на следующую ночь в этот же самый час. На третью ночь к тебе придет третий дух, когда замолкнет колокол, который бьет полночь. Не смотри так на меня и запомни нашу встречу. Ради твоего собственного спасения, ты более не увидишь меня.

Сказав это, дух снова взял со стола платок и повязал его вокруг головы. По стуку зубов Скрудж понял, что его челюсти снова сомкнулись. Он решился поднять глаза и увидел, что неземной гость стоит перед ним лицом к лицу. Цепь обвивала его тело и руки.

Призрак стал медленно пятиться назад, к окну. При каждом его шаге окно понемногу открывалось, а когда призрак дошел до него, оно широко распахнулось. Призрак сделал знак, чтобы Скрудж подошел, и Скрудж послушался.

Когда между ними осталось не больше двух шагов, дух Марли поднял руку и запретил ему подходить ближе. Скрудж остановился, скорее от страха и удивления, чем из послушания. В ту же минуту, как только призрак поднял руку, в воздухе пронесся смутный шум. Это был бессвязный ропот, плач, стоны раскаяния, невыразимо скорбный крик. Призрак послушал их одно мгновение и присоединил свой голос к этому похоронному пению. И он стал постепенно растворяться в холодном мраке ночи.

Скрудж пошел за ним к окну: так сильно было его любопытство. И он выглянул из окна.

Весь воздух был наполнен призраками, которые тревожно метались во все стороны и стонали. На каждом призраке была такая же цепь, как на духе Марли. Ни одного не было без цепи, а некоторые — быть может, преступные члены правительства — были скованы вместе. Многих из них Скрудж знал при жизни. Например, он отлично знал старого духа в белом жилете. Этот дух тащил за собой огромный железный ящик, прикованный к щиколотке. Призрак жалобно кричал, потому что не мог помочь несчастной женщине с младенцем, которая сидела внизу, на пороге двери. Было ясно, что самая ужасная мука призраков состояла в том, что они не могли сделать добро, которое хотели бы сделать.

Туман ли окутал призраков или они растаяли в тумане, Скрудж не мог бы сказать уверенно. Но вот их голоса смолкли, все сразу, и ночь опять стала такой же, какой была, когда Скрудж вернулся домой.

Скрудж закрыл окно и осмотрел дверь, через которую вошел дух. Она была заперта на двойной замок, как он сам ее запер, и задвижка осталась нетронутой. Он попытался сказать «вздор», но остановился на первом же слоге. Может быть, причиной были волнения, которые он пережил, или усталость. Может быть, он заглянул в неведомый мир. А может быть, так подействовали разговор с духом, поздний час, потребность в отдыхе. Но он сразу подошел к кровати и мгновенно, даже не раздеваясь, заснул.

### Glossary

- **компаньон**: человек, с которым вместе ведут дело.
- **душеприказчиком**: от «душеприказчик»: человек, который выполняет волю умершего.
- **поминальщиком**: от «поминальщик»: человек, который вспоминает умершего и молится о нем после похорон.
- **скряга**: очень жадный человек, который не любит тратить деньги.
- **подписной лист**: бумага, где записывают, кто сколько денег дает на доброе дело.
- **работных домов**: от «работный дом»: дом, где бедные люди жили и тяжело работали за еду.
- **излишек населения**: люди, которых, по мнению некоторых, в стране слишком много.
- **Бедлам**: большая больница в Лондоне для душевнобольных людей.
- **ни полушки**: совсем ничего; полушка — очень маленькая монета.
- **полкроны**: монета в два с половиной шиллинга.
- **молоток**: металлическая вещь на входной двери; им стучат, чтобы вышли хозяева.
- **шлафрок**: длинная домашняя одежда, халат.
- **сюртука**: от «сюртук»: длинная мужская одежда старого времени, вид пиджака.
- **волхвов**: от «волхвы»: мудрецы, которые, по Библии, пришли к младенцу Христу за звездой.
- **вертепу нищих**: от «вертеп нищих»: бедное место, где родился Христос.

## Строфа II. Первый дух

Когда Скрудж проснулся, он выглянул из алькова. Было так темно, что он едва мог отличить прозрачное пятно окна от темных стен своей комнаты. Он внимательно смотрел в темноту своими острыми, как у хорька, глазами. И он слушал, как колокола на соседней церкви отбивают часы.

К его великому удивлению, тяжелый колокол ударил шесть раз, потом семь, восемь и так до двенадцати. Затем всё смолкло. Двенадцать! А ведь когда он ложился, был третий час. Видимо, часы шли неправильно. Наверное, в механизм попала ледяная сосулька. Двенадцать! Он нажал на пружину своих часов с репетицией, чтобы проверить те нелепые часы. Маленький быстрый пульс его часов пробил двенадцать и остановился.

— Как! Этого не может быть! — сказал Скрудж. — Не может быть, чтобы я проспал весь день и еще немалую часть следующей ночи! Нельзя же допустить, что с солнцем что-то случилось и сейчас полдень!

С этой тревожной мыслью он слез с кровати и на ощупь добрался до окна. Чтобы что-нибудь увидеть, ему пришлось протереть замерзшее стекло рукавом халата. Но и тогда он увидел немного! Он убедился только в том, что было очень тихо, туманно и чрезвычайно холодно. На улицах не было обычной суеты и бегущих людей. А так бывало всегда, когда день побеждал ночь и овладевал миром.

Скрудж снова лег в постель и стал думать о том, что случилось, но ничего не мог решить. Чем больше он думал, тем больше запутывался. А чем больше старался не думать, тем больше думал.

Дух Марли окончательно сбил его с толку. Вот он хорошо всё обдумывал и решал, что всё это был сон. Но его мысль сразу отлетала назад, к самому началу, как отпущенная тугая пружина. И снова надо было решать: был ли это сон или нет?

Так Скрудж лежал, пока колокола не пробили еще три четверти. Тут он вдруг вспомнил, что, по предсказанию Марли, первый дух должен явиться, когда колокол пробьет час. Он решил не спать и дождаться часа. Это решение было, конечно, самое разумное. Ведь заснуть ему теперь было так же невозможно, как подняться на небо.

Время шло так медленно, что Скрудж подумал: наверное, он задремал и пропустил бой часов. Наконец до его чуткого слуха донеслось:

— Динь-дон!

— Четверть, — сказал Скрудж, начиная считать.

— Динь-дон!

— Половина, — сказал Скрудж.

— Динь-дон!

— Три четверти, — сказал Скрудж.

— Динь-дон!

— Вот и час, — сказал Скрудж, — и ничего нет.

Он сказал эти слова раньше, чем колокол пробил час. Колокол пробил как-то глухо, пусто и заунывно. В ту же минуту комната осветилась. Чья-то рука как будто раздвинула занавески его постели в разные стороны. И это были именно те занавески, к которым было обращено его лицо, а не занавески в ногах или сзади. Как только они раздвинулись, Скрудж немного приподнялся и встретился с неземным гостем. Гость, открывая занавески, был так близко к нему, как я в эту минуту мысленно нахожусь возле вас, читатель.

Это было странное существо, похожее на ребенка и в то же время на старика. Ведь его было видно сквозь какую-то сверхъестественную среду, которая отодвигала его вдаль и уменьшала. Волосы падали ему на плечи и были седыми, как у старика, но на его нежном лице не было ни одной морщины. Руки у него были очень длинные и мускулистые, и в них чувствовалась огромная сила. Ноги и ступни были красивой формы и были голые, как и руки. На нем была туника ослепительной белизны, а его пояс сиял чудесным блеском. В руке у него была ветка свежего зеленого остролиста — знак зимы, а одежда была украшена летними цветами. Но самым удивительным было то, что от венца на его голове лились потоки света. Они ярко освещали всё вокруг. Очевидно, для этого света и был нужен большой колпак-гасильник. Дух держал его под мышкой и надевал, когда хотел стать невидимым.

Когда Скрудж стал внимательнее присматриваться к призраку, он заметил в нем еще более странные особенности. Пояс призрака искрился и блестел то в одной части, то в другой. То, что сейчас было ярко освещено, через мгновение становилось темным. И вся фигура призрака менялась каждую секунду. То у него была одна рука, то одна нога, то двадцать ног, то две ноги без головы, то голова без туловища. То одна, то другая его часть бесследно исчезала в густом мраке. Но еще удивительнее было то, что иногда вся фигура призрака становилась ясной и отчетливой.

— Вы тот дух, чье появление мне было предсказано? — спросил Скрудж.

— Да.

Голос у духа был мягкий, нежный и такой тихий, что, казалось, он доносится издалека, хотя дух находился возле самого Скруджа.

— Кто вы? — спросил Скрудж.

— Я дух минувшего Рождества.

— Давно минувшего? — спросил Скрудж, рассматривая его.

— Нет, твоего последнего.

Может быть, Скрудж и сам не знал, почему у него появилось странное желание увидеть духа в колпаке-гасильнике. Но он все-таки попросил духа надеть колпак.

— Как! — воскликнул дух. — Ты так скоро захотел своими смертными руками погасить свет, который я несу? Тебе мало, что ты один из тех рабов страстей, из-за которых я вынужден долгие годы носить этот колпак? Из-за них я надвигаю его низко на лоб!

Скрудж почтительно ответил, что вовсе не хотел его обидеть. Он никак не может понять, каким образом он заставил духа носить колпак. Затем он осмелился спросить, что именно привело духа сюда.

— Твое благополучие, — сказал дух.

Скрудж поблагодарил, но не мог не подумать, что для его благополучия лучше была бы спокойная ночь. Но дух понял его мысль, потому что сразу же сказал:

— И твое спасение.

Сказав это, он протянул свою сильную руку и ласково коснулся Скруджа.

— Встань и следуй за мной.

Скрудж чувствовал, что бесполезно что-нибудь говорить в свое оправдание. Бесполезно говорить, что плохая погода и поздний час не годятся для прогулок. Бесполезно говорить, что в постели тепло, а термометр стоит ниже нуля. Бесполезно говорить, что он слишком легко одет — в туфлях, шлафроке и ночном колпаке — и что он нездоров. Прикосновение духа было нежным, как прикосновение женской руки, но сопротивляться ему было нельзя. И Скрудж встал. Но, увидев, что дух направился к окну, он схватил его за одежду.

— Я ведь смертный, — сказал он умоляющим голосом, — и могу упасть.

— Позволь только моей руке прикоснуться к тебе, — сказал дух и положил руку на сердце Скруджа, — и ты будешь вне всякой опасности.

С этими словами дух повел Скруджа сквозь стену. Они оказались за городом, на дороге, по обеим сторонам которой тянулись поля. Город исчез за ними совершенно бесследно, а вместе с ним исчезли и туман, и мрак. Был ясный, холодный зимний день, и землю покрывал снег.

— О Боже! — воскликнул Скрудж, всплеснул руками и огляделся вокруг. — Здесь, в этом месте, я родился. Здесь я рос.

Дух кротко посмотрел на него. Нежное прикосновение духа, тихое и короткое, тронуло старое сердце. Скрудж почувствовал в воздухе тысячу запахов. Каждый из них был связан с тысячью мыслей, радостей, забот и надежд, давно, давно забытых.

— Твои губы дрожат, — сказал дух. — Что такое на твоей щеке?

Запинаясь, Скрудж сказал, что это прыщик, и попросил духа вести его туда, куда он захочет.

— Помнишь ли ты эту дорогу? — спросил дух.

— О, да, — горячо сказал Скрудж. — Я прошел бы по ней с завязанными глазами.

— Странно. Прошло так много лет, а ты еще не забыл ее, — заметил дух. — Идем.

Они пошли. Скрудж узнавал каждые ворота, каждый столб, каждое дерево. Вдали показалось маленькое местечко с церковью, мостом и изгибами реки. Они увидели несколько косматых пони, которые бежали рысью им навстречу. На пони сидели мальчики. Они перекликались с другими мальчиками, которые сидели рядом с фермерами в больших одноколках и тележках. Все были веселы. Их звонкие голоса и смех наполняли широкий простор полей.

— Это только тени прошлого, — сказал дух. — Они не видят и не слышат нас.

Когда веселые путешественники подъехали ближе, Скрудж стал узнавать каждого и называть по имени. Почему он был так несказанно рад, видя их? Почему блестели его холодные глаза, а сердце так сильно билось? Почему его сердце наполнилось нежностью, когда он слышал, как они поздравляют друг друга с праздником? Они расставались на перекрестках и разъезжались в разные стороны. Что за дело было Скруджу до веселого Рождества? Прочь эти веселые праздники! Какую пользу они принесли ему?

— Школа еще не совсем опустела, — сказал дух. — Там есть заброшенный, одинокий ребенок.

Скрудж сказал, что знает его, — и зарыдал.

Они свернули с большой дороги на тропу, которую он хорошо помнил. Скоро они подошли к дому из потемневших красных кирпичей, с небольшим куполом и колоколом в нем, с флюгером на крыше. Это был большой дом, но он уже начал разрушаться. Стены больших заброшенных служб были сырые и покрытые мхом, окна разбиты, а ворота полуразрушены временем. Куры кудахтали и расхаживали в конюшнях, каретные сараи и навесы зарастали травой. Внутри дома тоже не было прежней роскоши. Через открытые двери они вошли в мрачные сени и увидели много комнат, пустых и холодных, с обломками мебели. В воздухе стоял затхлый запах сырости и земли. Всё говорило о том, что жители дома часто недосыпают, встают еще при свечах и почти всегда голодны.

Дух и Скрудж прошли через сени к дверям во вторую половину дома. Дверь открылась, и они увидели длинную печальную комнату. Простые еловые парты делали ее еще более пустынной. За одной из парт, около слабого огонька, сидел одинокий мальчик и читал. Скрудж опустился на скамью. Он узнал в этом бедном и забытом ребенке самого себя и заплакал.

Скрудж слышал таинственное эхо в доме, писк и возню мыши за деревянной обшивкой стен. Капли падали из оттаявшего желоба, вздыхал безлистый тополь, лениво скрипела качающаяся дверь в пустом амбаре, потрескивало в камине. Всё это отзывалось в сердце Скруджа и вызывало слезы.

Дух коснулся его и показал на его двойника — маленького мальчика, который был погружен в чтение. Вдруг за окном появился кто-то в чужеземной одежде, ясно, как живой. За поясом у него был топор, и он вел осла, нагруженного дровами.

— Это Али-баба! — воскликнул Скрудж в восторге. — Добрый, старый, честный Али-баба, я узнаю его. Да! Да! Как-то на Рождество этот забытый мальчик оставался здесь один. И Али-баба явился перед ним впервые точно в таком же виде, как теперь. Бедный мальчик! А вот и Валентин, — сказал Скрудж, — и дикий брат его Орзон, вот они! А как зовут того, кого сонного, в одном белье, перенесли к воротам Дамаска? Разве ты не видел его? А слуга султана, которого духи перевернули вниз головой, — вон и он стоит на голове! Так ему и надо! Не женись на принцессе!

Как удивились бы коллеги Скруджа, если бы услышали его! Они увидели бы его оживленное лицо. Они увидели бы, как вся серьезность его характера тратится на такие пустяки. И голос у него был совсем необычный, похожий и на смех, и на крик.

— А вот и попугай! — воскликнул Скрудж. — Зеленое туловище, желтый хвост и на макушке хохол, похожий на лист салата! «Бедный Робинзон Крузо» — так он назвал Робинзона, когда тот вернулся домой после плавания вокруг острова. «Бедный Робинзон Крузо, где был ты, Робинзон Крузо?» Робинзон думал, что слышит это во сне, но, как известно, кричал попугай. А вот и Пятница, он спасает свою жизнь и бежит к маленькой бухте! Голла! Гоп! Голла!

Затем, с быстротой, совсем не свойственной его характеру, Скрудж перебил самого себя. С грустью о самом себе он воскликнул: «Бедный мальчик!» — и снова заплакал.

— Мне хочется, — пробормотал Скрудж. Он вытер глаза обшлагом, заложил руки в карманы и осмотрелся. — Мне хочется… но нет, уже слишком поздно…

— В чем дело? — спросил дух.

— Так, — ответил Скрудж. — Ничего. Прошлым вечером к моей двери приходил какой-то мальчик и пел. Так вот, мне хотелось бы дать ему что-нибудь… Вот и всё.

Дух задумчиво улыбнулся, махнул рукой и сказал: «Идем, взглянем на другой праздник!»

При этих словах двойник Скруджа стал больше, а комната стала темнее и грязнее. Обшивка потрескалась, окна покосились, с потолка сыпалась штукатурка, и были видны голые дранки. Но как это случилось, Скрудж знал не лучше нас с вами. Однако он знал, что так и должно быть. Он снова должен был остаться один, а другие мальчики ушли домой радостно встречать праздник.

Мальчик уже не читал, а уныло ходил туда и сюда. Скрудж посмотрел на духа, печально покачал головой и беспокойно взглянул на дверь.

Дверь открылась, и в комнату вбежала маленькая девочка, гораздо меньше мальчика. Она обняла его за шею ручонками, осыпала поцелуями и называла милым, дорогим братом.

— Я пришла за тобой, милый брат, — сказала она. — Мы вместе поедем домой, — говорила она, хлопая маленькими ручками и приседая от смеха. — Я приехала, чтобы взять тебя домой, домой, домой!

— Домой, моя маленькая Фанни? — воскликнул мальчик.

— Да, — сказала в восторге девочка. — Домой навсегда, навсегда! Папа стал гораздо добрее, чем прежде, и у нас дома как в раю. Однажды вечером, когда я должна была идти спать, он говорил со мной так ласково! Поэтому я осмелилась попросить его послать меня за тобой в повозке. Он ответил: «Хорошо», — и послал меня за тобой в повозке. Ты теперь будешь настоящий мужчина, — сказала девочка, раскрыв глаза, — и никогда не вернешься сюда. Мы будем веселиться вместе на праздниках.

— Ты говоришь совсем как взрослая, моя маленькая Фанни, — воскликнул мальчик.

Она захлопала в ладоши и засмеялась. Она старалась достать до его головы, поднялась на цыпочки, обняла его и снова засмеялась. Затем, с детской настойчивостью, она стала тащить его к двери, и он, не сопротивляясь, пошел за ней.

В сенях послышался какой-то страшный голос: «Снесите вниз сундук Скруджа». Появился сам школьный учитель. Он сухо и снисходительно посмотрел на Скруджа и очень смутил его своим рукопожатием. Затем он повел его вместе с сестрой в холодную комнату, похожую на старый колодец. На стене там висели географические карты. Земной и небесный глобусы стояли на окнах, покрытые льдом, и блестели, будто натертые воском. Учитель поставил на стол графин очень легкого вина, положил кусок очень тяжелого пирога и предложил детям угощаться. А худощавого слугу он послал предложить стакан этого вина извозчику. Извозчик поблагодарил и сказал: если это то самое вино, которое он пил в прошлый раз, то он отказывается. Между тем чемодан Скруджа привязали к крыше экипажа. Дети радостно простились с учителем, сели и поехали. Колеса быстро вертелись и сбивали иней и снег с темной зелени деревьев.

— Она всегда была маленьким, хрупким существом, которое мог убить один порыв ветра, — сказал дух. — Но у нее было большое сердце!

— Да, это правда, — воскликнул Скрудж. — Ты прав. Я не отрицаю этого, дух. Нет, Боже меня сохрани!

— Она была замужем, — сказал дух, — и, кажется, у нее были дети.

— Один ребенок, — сказал Скрудж.

— Да, твой племянник, — сказал дух.

Скрудж смутился и кратко ответил: «Да».

Прошло не больше мгновения с тех пор, как они покинули школу, но они уже оказались на самых оживленных улицах города. Здесь, как призраки, двигались прохожие, ехали тележки и кареты и мешали друг другу. Это была самая суета большого города. По украшениям в лавках было видно, что наступило Рождество. Был вечер, и улицы были ярко освещены. Дух остановился у двери какого-то магазина и спросил Скруджа, знает ли он это место.

— Еще бы, — сказал Скрудж. — Разве не здесь я учился?

Они вошли. За высоким бюро сидел старый господин в парике. Будь он на два дюйма выше, он стукался бы головой о потолок. Увидев его, Скрудж в сильном волнении закричал:

— О, да это сам старик Феззивиг! Сам Феззивиг воскрес из мертвых!

Старик Феззивиг положил перо и посмотрел на часы. Часы показывали семь. Он потер руки, поправил широкий жилет и засмеялся, трясясь всем телом. И он крикнул плавным, звучным, сочным, но приятным и веселым голосом:

— Эй, вы, там! Эбензар! Дик!

Двойник Скруджа, молодой человек, быстро явился на зов вместе с товарищем.

— Так и есть, Дик Вилкинс, — сказал Скрудж духу. — Это он. Дик очень любил меня. Дик, голубчик! Боже мой!

— Эй, вы, молодцы! — сказал Феззивиг. — Шабаш! На сегодня довольно! Ведь сегодня Сочельник, Дик! Рождество завтра, Эбензар! Запирай ставни! — закричал старик Феззивиг и громко хлопнул в ладоши. — Мигом! Живо!

Трудно себе представить, с какой скоростью друзья бросились на улицу со ставнями. Вы не успели бы сказать: «Раз, два, три», — как ставни уже были на своих местах. Вы не дошли бы еще до шести, как уже были заложены болты. Вы не досчитали бы до двенадцати, как молодцы уже вернулись в контору и дышали, как скаковые лошади.

— Ну! — закричал Феззивиг и с удивительной ловкостью соскочил со стула возле высокой конторки. — Убирайте всё прочь, чтобы было как можно больше места. Гоп! Гоп, Дик! Живей, Эбензар!

Всё долой! Всё было сделано в одно мгновение. Всё, что можно было убрать, мгновенно убрали, и оно исчезло с глаз. Пол подмели и полили водой, лампы поправили, в камин подбросили уголь. И магазин стал уютным, теплым и сухим, как бальный зал.

Пришел скрипач с нотами, устроился за конторкой и загудел, как полсотни расстроенных желудков. Пришла мистрис Феззивиг, сплошная добродушная улыбка. Пришли три девицы Феззивиг, цветущие и хорошенькие. Пришли шесть юных вздыхателей с разбитыми сердцами. Пришли все молодые люди и женщины, которые служили у Феззивига. Пришла служанка со своим двоюродным братом, булочником. Пришла кухарка с молочником, близким другом ее брата. Пришел мальчишка из дома через улицу; люди думали, что хозяин почти не кормит его. Мальчишка старался спрятаться за девочку из соседнего дома. Ее уши доказывали, что хозяйка любила их драть. Все вошли друг за другом: одни застенчиво, другие смело, одни ловко, другие неуклюже, одни толкая, другие таща друг друга. Но все, так или иначе, вошли. И все разом, все двадцать пар, пустились танцевать. Они выступали вперед, отступали назад и пара за парой делали самые разные фигуры. Наконец старик Феззивиг захлопал в ладоши, чтобы остановить танец, и воскликнул: «Ловко! Молодцы!» Скрипач опустил разгоряченное лицо в кружку портера, которая стояла для него. Потом он не стал отдыхать, снова появился на своем месте и сразу начал играть, хотя желающих танцевать еще не было. Вид у него был такой, будто прежнего усталого скрипача отнесли домой на ставне. А это был новый скрипач, который решил или превзойти того, или погибнуть.

Потом опять были танцы, дальше игра в фанты и опять танцы. Напоследок подали пирожное, глинтвейн, большой кусок холодного ростбифа, кусок холодной вареной говядины, пирожки и пиво, пиво… Но главное событие вечера случилось после жаркого и вареной говядины. Скрипач (хитрая бестия, он знал дело гораздо лучше нас с вами!) заиграл «Сэр Роджер де-Коверли». Тут старик Феззивиг с мистрис Феззивиг вышли вперед, чтобы начать танец, и притом первой парой. Но ведь это не шутка! Ведь приходилось танцевать с двадцатью тремя-четырьмя парами. С народом, который совсем не собирался шутить! С народом, который хотел плясать вовсю, а не прохаживаться!

Но если бы пар было вдвое больше, даже вчетверо, старик Феззивиг и мистрис Феззивиг всё равно были бы на высоте. Мистрис Феззивиг была достойной партнершей своего мужа во всех отношениях. Если же эта похвала недостаточна, скажите мне более высокую, и я охотно употреблю ее. Положительно какой-то свет брызгал от икр Феззивига! Они сверкали в каждой фигуре танца. В один момент вы ни за что не угадали бы, что будет в следующий! Старик Феззивиг и мистрис Феззивиг проделали все па: «Вперед, назад, обе руки вашему партнеру, поклон, реверанс, штопор, продевание нитки в иголку, и назад, на свое место». И тогда Феззивиг подпрыгнул так, что, казалось, его ноги мигнули, и застыл на месте.

Когда часы пробили одиннадцать, семейный бал кончился. Мистер Феззивиг с супругой встали по обеим сторонам двери. Они пожимали руки гостям, которые выходили, и желали им весело провести праздник. Когда все, кроме двух учеников, ушли, хозяева так же простились и с ними. Веселые голоса замолкли, и юноши разошлись по своим кроватям в задней комнате.

Всё это время Скрудж вел себя как человек не в своем уме. Вся его душа была занята его двойником. Он смотрел, вспоминал, радовался всему и испытывал странное возбуждение. И только теперь, когда ясные лица его двойника и Дика отвернулись от него, он вспомнил про духа. Он почувствовал, что дух смотрит прямо на него и что на голове у духа горит яркий свет.

— Как мало надо для того, чтобы заслужить благодарность этих глупцов, — сказал дух.

— Мало! — повторил Скрудж.

Дух знаком заставил Скруджа прислушаться к разговору двух учеников. Те от всей души хвалили и благодарили Феззивига. И, когда Скрудж послушал, дух сказал:

— Ну, разве не так? Он истратил несколько фунтов, ну, быть может, три-четыре фунта… Неужели этого достаточно, чтобы заслужить такие похвалы?

— Не в этом дело, — сказал Скрудж. Слова духа задели его за живое, и он невольно заговорил своим прежним юношеским тоном. — Не в этом дело, дух. В его власти сделать нас счастливыми или несчастными. В его власти сделать нашу службу радостью или несчастьем, наслаждением или тяжелым трудом. Допустим, что его власть заключена в каком-нибудь слове или взгляде. Это вещи такие маленькие и незначительные, что их почти не заметишь. Но что же из этого? Счастье, которое он дает, так велико, что стоит целого состояния.

Он почувствовал взгляд духа и остановился.

— Что такое? — спросил дух.

— Ничего особенного, — сказал Скрудж.

— Как будто что-то случилось с тобой, — настаивал дух.

— Нет, — сказал Скрудж. — Нет, мне бы хотелось сказать теперь два-три слова моему писцу. Вот и всё.

Когда он говорил это, его двойник погасил лампы, и Скрудж и дух опять оказались под открытым небом.

— У меня остается мало времени, — заметил дух. — Скорее!

Эти слова не относились ни к Скруджу, ни к кому-либо другому, кого мог видеть дух. Но подействовали они сразу: Скрудж снова увидел своего двойника. Теперь он был старше, в самом расцвете лет. Черты его лица были еще не так жестки и грубы, как в последние годы. Но на лице уже были видны следы забот и скупости. Глаза бегали беспокойно и жадно. Это говорило о страсти, которая уже глубоко вошла в него и будет расти дальше.

Он был не один. Он сидел рядом с красивой молодой девушкой в трауре. На глазах у нее стояли слезы, и они блестели в сиянии, которое шло от духа минувшего Рождества.

— Пустяки, — сказала она тихо и нежно. — Пустяки, для вас-то. Другой кумир вытеснил меня из вашего сердца. И если в будущем он даст вам утешение и радость, как постаралась бы сделать и я, мне не на что жаловаться.

— Какой же это кумир? — спросил Скрудж.

— Деньги.

— В ваших словах беспристрастный приговор света! Такова людская правда! — сказал он. — Ничто не порицается так сурово, как бедность. И в то же время ничто так беспощадно не осуждается, как стремление к наживе.

— Вы уж слишком боитесь света, — ответила она кротко. — Все ваши другие надежды утонули в желании избежать низких упреков этого света. Я видела, как все ваши благородные стремления отпадали одно за другим. А потом страсть к наживе поглотила вас окончательно. Разве это неправда?

— Что же из того? — возразил он. — Что же из того, что я стал гораздо умнее? Разве я переменился к вам?

Она покачала головой.

— Переменился?

— Союз наш был заключен давно. В те дни мы оба были молоды, всем довольны и надеялись со временем общим трудом улучшить наше материальное положение. Но вы переменились. В то время вы были другим.

— Я был тогда мальчишкой, — сказал Скрудж с нетерпением.

— Ваше собственное чувство подсказывает вам, что вы были не таким, как теперь, — ответила она. — А я осталась такой же, как прежде. То, что обещало счастье, когда мы любили друг друга, теперь, когда мы чужие друг другу, предвещает горе. Как часто, с какой болью в сердце я думала об этом! Скажу одно: я уже всё обдумала и решила освободить вас от вашего слова.

— Разве я просил этого?

— Словами? Нет. Никогда.

— Тогда чем же?

— Тем, что вы переменились: и характером, и умом, и всем образом жизни. Тем, что главной целью для вас теперь стало другое. Моя любовь уже ничто в ваших глазах, будто между нами ничего и не было, — сказала девушка, кротко и твердо глядя на него. — Ну, скажите мне, разве вы стали бы теперь искать меня и стараться заслужить мою любовь? Конечно, нет.

Казалось, что даже против своей воли Скрудж соглашался с этим. Однако он сделал над собой усилие и сказал:

— Вы сами не уверены в том, что говорите.

— Я была бы рада думать иначе, — сказала она, — но не могу, видит Бог. Когда я узнала правду, я поняла, как она сильна и непоколебима. Если вы сегодня или завтра станете свободным, разве вы женитесь на мне, бедной девушке, без всякого приданого? Разве могу я рассчитывать на это? Ведь вы в наших откровенных разговорах всё оценивали с точки зрения выгоды! Допустим, вы бы женились, изменив своему главному правилу. Но разве после этого не пришли бы раскаяние и сожаление? Непременно. Итак, вы свободны, я освобождаю вас. И делаю это охотно, из-за любви к тому Скруджу, каким вы были раньше.

Он хотел что-то сказать, но она отвернулась от него и продолжала:

— Может быть, воспоминание о прошлом заставляет меня надеяться, что вы будете жалеть об этом. Но всё же скоро вы с радостью отбросите всякое воспоминание обо мне. Вы отбросите его как пустой сон, от которого вы, к счастью, проснулись. Впрочем, желаю вам счастья на том жизненном пути, по которому вы пойдете.

И они расстались.

— Дух, — сказал Скрудж, — не показывай мне больше ничего. Проводи меня домой. Неужели тебе доставляют наслаждение мои муки?

— Еще одна тень, — воскликнул дух.

— Довольно! — закричал Скрудж. — Не надо! Не хочу ее видеть! Не надо!

Но дух остался неумолим. Он крепко сжал обе его руки и заставил смотреть.

Они увидели другое место и другую обстановку. Комната не очень большая, но красивая и уютная. Около камина сидит молодая девушка, очень похожая на ту, о которой только что шла речь. Скрудж даже не поверил, что это другая девушка, пока не увидел ее мать, которая сидела напротив. Это была пожилая женщина. В нее превратилась девушка, которую он когда-то любил. В соседней комнате стоял страшный шум. Там было так много детей, что Скрудж от волнения не мог даже сосчитать их. И вели себя дети совсем не так, как те сорок детей в известной поэме, которые держали себя, как один ребенок. Нет, наоборот, каждый из них старался вести себя, как сорок детей. Поэтому там и стоял страшный шум. Но, казалось, он никого не беспокоил. Напротив, мать и дочь смеялись и радовались этому от души. Дочь скоро приняла участие в игре, и маленькие разбойники начали немилосердно тормошить ее.

О, как бы я желал быть на месте одного из них! Но я никогда бы не был так груб! Никогда!

Но вот послышался стук в дверь, и дети сразу бросились к ней. Из-за этого девушка со смеющимся лицом и в помятом платье попала в самую середину раскрасневшейся буйной толпы. Дети подхватили ее, и вместе со всей ватагой она бросилась встречать отца. Он вернулся домой с человеком, который нес рождественские подарки и игрушки.

Толпа детей тут же пошла штурмом на беззащитного носильщика. Дети влезали на него со стульев, которые заменяли им лестницы. Они залезали к нему в карманы, тащили свертки в коричневой оберточной бумаге, крепко вцеплялись в его галстук. Они колотили его по спине и брыкались от неудержимой радости. С какими криками восторга разворачивался каждый сверток! Какой ужас охватил всех, когда одного малыша поймали на месте преступления: он положил в рот кукольную сковородку! Какое отчаяние вызвало подозрение, что он проглотил еще и игрушечного индюка, приклеенного к деревянному блюду! И как спокойно вздохнули все, когда оказалось, что это ложная тревога. Шум смолк, и дети постепенно ушли наверх и легли спать.

Скрудж стал наблюдать еще внимательнее. Он видел, как хозяин сел у камина рядом с женой и дочерью, которая нежно оперлась на него. Взгляд Скруджа стал мрачным. Он представил, что это милое, прелестное существо могло бы называть его отцом и согревать зиму его жизни.

— Бэлла, — сказал мужчина, с улыбкой обращаясь к жене. — Сегодня я видел твоего старого друга.

— Кого?

— Угадай.

— Как же я могу! Ах, знаю, — прибавила она, отвечая на его смех. — Мистера Скруджа?

— Да. Я проходил мимо окна его конторы. Оно не было закрыто, а внутри горела свеча, поэтому я его увидел. Его компаньон, я слышал, умер, и теперь он сидит один, совсем один в целом мире.

— Дух, — сказал Скрудж с дрожью в голосе, — уведи меня отсюда!

— Я ведь сказал тебе, что это тени минувшего, — сказал дух.

— Уведи меня! — воскликнул Скрудж. — Я не перенесу этого!

Он повернулся и встретил взгляд духа. В этом взгляде странным образом соединялись кусочки всех лиц, которые он только что видел.

— Оставь меня, уведи меня, не тревожь меня больше!

Дух ни в чем не сопротивлялся попыткам Скруджа, но оставался непоколебим. Только свет, который шел от него, разгорался всё ярче и ярче.

Скрудж смутно понимал, что сила духа зависит от этого света. Он вдруг схватил гасильник и с силой надавил его на голову духа.

Дух съежился под гасильником, который закрыл его всего. Скрудж давил на гасильник изо всех сил, но все-таки не мог погасить свет. Свет непрерывным потоком лился из-под него.

И вдруг он почувствовал, что он в своей спальне, сонный и совсем без сил. Он в последний раз попытался придавить гасильник, и его рука совсем ослабела. Он едва успел дойти до кровати и погрузился в глубокий сон.

### Glossary

- **алькова**: от «альков»: часть комнаты для кровати, за занавесками.
- **часов с репетицией**: карманные часы, которые по нажатию на пружину звоном показывают время.
- **колпак-гасильник**: большой колпак, которым гасят свет.
- **остролиста**: от «остролист»: зеленое растение с острыми листьями и красными ягодами, символ Рождества.
- **двойника**: от «двойник»: человек, очень похожий на другого; здесь Скрудж другого времени.
- **Шабаш**: здесь: хватит работать, на сегодня конец.
- **вздыхателей**: от «вздыхатель»: молодой человек, который влюблен в девушку.
- **фанты**: игра, в которой проигравший выполняет шутливые задания.
- **«Сэр Роджер де-Коверли»**: старинный английский веселый танец.
- **бестия**: здесь: хитрый человек; так говорят с любовью.
- **кумир**: то, что человек любит больше всего, почти как бога.
- **в трауре**: в черной одежде после смерти близкого человека.
- **наживе**: от «нажива»: деньги и выгода, которые человек хочет получить.
- **приданого**: от «приданое»: деньги и вещи, которые девушка получает, когда выходит замуж.
- **освободить вас от вашего слова**: разорвать договор о свадьбе.

## Строфа III. Второй дух

Скрудж всхрапнул слишком громко, внезапно проснулся и сел на кровати, чтобы собраться с мыслями. Он отлично знал, что колокол скоро пробьет час. Он почувствовал, что пришел в себя как раз вовремя: его ждала беседа со вторым духом, о котором говорил Яков Марли. Скруджу очень хотелось знать, какую из занавесок теперь отодвинет призрак. Но от такого ожидания ему стало неприятно и холодно. Он не выдержал и сам раздвинул занавески, снова лег в постель и стал внимательно ждать. Он приготовился первым заговорить с духом, чтобы скрыть свой страх и волнение.

Ловкие люди, которые не теряются ни в каком положении, любят хвастаться своими способностями. Они говорят, что им совершенно всё равно, играть ли в орлянку или убить человека. А ведь между этими двумя занятиями лежит целая пропасть. Я не настаиваю, что это вполне подходит к Скруджу. Но я и не стал бы спорить с вами: Скрудж был настроен очень странно. Пожалуй, он не особенно удивился бы, если бы увидел вместо грудного младенца носорога.

Скрудж приготовился ко всему, но никак не думал, что не увидит ничего. Поэтому, когда колокол пробил час и никто не явился, его охватила сильная дрожь. Прошло пять минут, десять минут, четверть часа — ничего не случилось. Скрудж продолжал лежать на постели. На него падал поток какого-то красноватого света. Этот непонятный свет тревожил его гораздо больше, чем появление двенадцати духов. Так он лежал, пока часы не пробили час. Иногда он боялся, что с ним уже происходит редкий случай самовозгорания. Но это мало утешало его, потому что и в этом он не был твердо уверен.

Однако наконец он пришел к самой простой мысли. Нам с вами, читатель, она пришла бы в голову раньше всего. Так всегда бывает: человек в чужой беде гораздо находчивее и отлично знает, что надо делать.

Итак, говорю я, Скрудж наконец решил, что источник и разгадка этого таинственного света находятся в соседней комнате. Свет, по-видимому, шел оттуда. Когда эта мысль окончательно овладела им, он тихо встал и в туфлях подошел к двери.

В ту минуту, когда Скрудж взялся за ручку, чей-то странный голос назвал его по имени и приказал ему войти.

Он послушался.

Не могло быть никакого сомнения, что это его собственная комната. Но с ней произошла удивительная перемена. Стены и потолок были покрыты живой зеленью, и комната походила на настоящую рощу. На каждой ветке ярко горели блестящие ягоды. Кудрявые листья остролиста, омелы и плюща отражали свет, как маленькие зеркала, рассыпанные повсюду. В трубе камина поднималось огромное свистящее пламя. Эти черные от дыма камни никогда не знали такого огня при Скрудже и Марли, за много-много минувших зим. На полу возвышался трон. Его составляли индюки, гуси, дичь, свинина, большие куски мяса, поросята, длинные гирлянды сосисок, пудинги, бочонки устриц. Там же были докрасна раскаленные каштаны, румяные яблоки, сочные апельсины, очень сладкие груши, крещенские сладкие пироги. Стояли там и кубки с горячим пуншем, и комната была полна мутного сладкого пара. На троне свободно и спокойно сидел приятный, веселый великан. В руке он держал пылающий факел, похожий на рог изобилия. Он высоко поднял его, чтобы свет падал на Скруджа, когда тот подошел к двери и заглянул в комнату.

— Войди! — произнес дух. — Познакомимся поближе.

Скрудж робко вошел и опустил голову перед духом. Он не был тем угрюмым и раздражительным Скруджем, каким бывал обычно. Глаза духа были ясные и добрые, но Скрудж не хотел встречаться с ними взглядом.

— Я дух нынешнего Рождества, — сказал призрак. — Посмотри на меня внимательно.

Скрудж почтительно взглянул на него. Дух был одет в простую длинную темно-зеленую мантию с белым мехом по краю. Мантия висела на нем так свободно, что не совсем закрывала его широкую голую грудь. Казалось, эта грудь не хотела знать никакой одежды. Под широкими складками мантии ноги его тоже были голые. На голове у него был венок из остролиста, и на нем сверкали ледяные сосульки. Его темные распущенные волосы были длинными. Широко открытые блестящие глаза, щедрая рука, радостное лицо и голос, свободные, легкие движения — всё в нем дышало добротой и весельем. На поясе у него висели старинные ножны, пустые и изъеденные ржавчиной.

— Ты никогда не видел подобного мне? — воскликнул дух.

— Никогда, — ответил Скрудж.

— Разве ты никогда не встречался с младшими братьями моей семьи, которые родились в последние годы? Я самый младший из них, — продолжал дух.

— Кажется, нет, — сказал Скрудж. — Много ли у тебя братьев, дух?

— Более тысячи восьмисот, — сказал дух.

— Вот так семья! — проворчал Скрудж. — Попробуй-ка ее прокормить!

Дух нынешнего Рождества встал.

— Дух, — покорно сказал Скрудж, — веди меня, куда хочешь. По воле духа я странствовал всю прошлую ночь. Признаюсь, полученный урок не пропал даром. Позволь же мне и в эту ночь получить твои уроки.

— Прикоснись к моей одежде.

Скрудж исполнил приказание духа и крепко схватился за его мантию.

Остролист, омела, красные ягоды, плющ, индюшки, гуси, дичь, свинина, мясо, поросята, сосиски, устрицы, пудинг, плоды, пунш — всё мгновенно исчезло. Исчезла и комната, и огонь, и поток красноватого света. Исчезла ночь. Они очутились в рождественское утро на улицах города. Рабочие с резкими, но приятными звуками счищали снег с тротуаров и крыш домов. Снег падал на улицу и рассыпался снежной пылью, и мальчишки были в восторге.

Стены домов были мрачные. Их окна казались еще мрачнее от гладкой белой пелены снега на крышах и от грязного снега на земле. Тяжелые колеса карет и грузовых повозок изрыли его, как плугом. Глубокие борозды сто раз пересекались в разных направлениях, особенно на перекрестках. Там они так перепутались в желтой, густой, ледяной слякоти, что их невозможно было отделить друг от друга.

Небо было пасмурное. Даже самые короткие улицы задыхались от темной, влажной, ледяной мглы. Эта мгла насквозь пропиталась сажей из печных труб, и сажа вместе с туманом опускалась вниз. Казалось, все трубы Великобритании устроили заговор и дымили изо всех сил.

Ни в погоде, ни в городе не было ничего веселого. И все же в воздухе чувствовалось что-то радостное. Этого не могли дать ни летний воздух, ни самое яркое солнце.

Люди, которые счищали снег с крыш, были радостны и веселы. Они перекликались друг с другом из-за перил и бросали друг в друга снежками. Эта перестрелка была более невинной, чем шутки словами. Они одинаково добродушно смеялись и когда снежки попадали в цель, и когда пролетали мимо.

Лавки с битой птицей были еще открыты не совсем, зато фруктовые уже сияли во всем своем великолепии. Круглые пузатые корзины с каштанами походили на жилеты веселых пожилых джентльменов. Такие джентльмены из-за своей чрезмерной полноты часто страдают от удара. Развалившись у дверей, они будто собираются выйти на улицу. Смуглый красноватый испанский лук был толстый, как испанские монахи. С полок он лукаво и игриво улыбался проходившим девушкам, а на омелы вверху смотрел с притворной скромностью. Груши и яблоки были сложены в яркие пирамиды. По прихоти лавочников кисти винограда были развешены очень затейливо, и прохожим очень хотелось их попробовать. Груды коричневых, обросших мхом лесных орехов приятно пахли. Этот запах напоминал о прежних прогулках в лесу, когда было так приятно утопать ногами в сухих листьях. Пухлые сушеные яблоки из Норфолка своим темным цветом еще резче выделяли желтизну апельсинов и лимонов. Они были сочные и мясистые. Казалось, они сами просили, чтобы их разнесли в бумажных мешках по домам и съели после обеда. Среди этих отборных фруктов стояла чашка с золотыми и серебряными рыбами. Это были глупые существа с холодной кровью. Они беззаботно плавали по кругу в своем маленьком мирке, друг за другом, и открывали рот, когда дышали. Но даже они, казалось, знали, что происходит что-то необычное.

А лавки колониальных товаров! Они еще заперты. Быть может, снята только одна-другая ставня. Но чего только не увидишь там, если хоть мельком заглянуть в окна!

Чашки весов с веселым звуком опускались на прилавок. Веревки быстро разматывались с катушки. Жестянки с грохотом передвигались, будто по знаку фокусника. Смешанный запах кофе и чая так приятно щекотал нос. А какое множество чудесного изюма, какой белый миндаль, сколько длинных и прямых палочек корицы, сахарных фруктов и других пряностей! Да ведь от одного этого самый равнодушный зритель почувствовал бы слабость и тошноту! Инжир сочный и мясистый. Французский кислый чернослив скромно краснеет в нарядных ящиках. Всё, всё в своем праздничном наряде приобретало особый вкус!

Но и этого мало. Надо было видеть покупателей! В ожидании праздничных удовольствий они так суетились и спешили, что натыкались друг на друга в дверях. Их плетеные корзины при этом ужасно трещали. Они забывали покупки на прилавках, прибегали за ними обратно и делали сотни подобных ошибок. Но прекрасного настроения они не теряли.

Но скоро с колоколен раздался звон, который звал добрых людей в церкви и часовни. Толпа в лучших платьях, с радостными лицами, двинулась по улицам. Сразу же из многих улиц и неизвестных переулков появилось множество людей, которые несли в булочные свой обед. Вид этих бедняков, которые тоже собирались попировать, очень занимал духа. Он остановился у входа в булочную. Когда люди с обедами подходили к нему, он снимал крышки с блюд. Потом он окуривал их обеды ладаном из своего факела. Это был удивительный факел. Прохожие наталкивались друг на друга и начинали ссориться. И всякий раз духу было достаточно вылить на них несколько капель воды из своего факела. Все сразу снова становились добродушными и признавали, что стыдно ссориться в день Рождества. И поистине они были правы!

Через некоторое время колокола смолкли, и булочники закрыли лавки. Над каждой печкой остались влажные талые пятна. Глядя на них, было приятно думать, что обеды хорошо готовятся. Тротуары дымились, словно сами камни варились.

— Разве еда приобретает особый вкус от того, что ты брызгаешь на нее? — спросил Скрудж.

— Да. Вкус, который есть только у меня.

— Всякий ли обед сегодня может приобрести такой вкус?

— Всякий, который дают от всего сердца. Особенно обеды бедных людей.

— Почему? — спросил Скрудж.

— Потому что бедняки нуждаются в обеде больше, чем кто-либо другой.

— Дух, — сказал Скрудж, подумав минуту. — Вокруг нас бесчисленные миры, и в них много существ. Меня удивляет, почему именно ты мешаешь этим людям. Ты не даешь им пользоваться иногда самыми невинными удовольствиями.

— Я? — воскликнул дух.

— Ты не даешь им обедать даже каждое воскресенье, — сказал Скрудж. — А ведь только в этот день они, можно сказать, обедают по-человечески.

— Я? — воскликнул дух.

— Да ведь ты же стараешься, чтобы по воскресеньям эти места были закрыты, — сказал Скрудж.

— Я стараюсь? — воскликнул дух.

— Если я не прав, прости меня. По крайней мере, это делается от твоего имени или от имени твоей семьи, — сказал Скрудж.

— Много людей на земле, — возразил дух, — которые нашим именем совершают дела, полные страсти, гордости, злобы, зависти, лицемерия и себялюбия. Но эти люди нам чужие. Помни это и обвиняй их, а не нас.

Скрудж обещал, и они, как и прежде, невидимые, пошли в предместья города. У духа было замечательное свойство, которое Скрудж заметил еще в булочной. Несмотря на свой гигантский рост, он легко помещался в любом месте. Под низкой крышей ему было так же удобно, как и в высоком зале. Может быть, доброму духу было приятно показать это свойство. А может быть, его привели великодушие и сердечная доброта. Так или иначе, он пришел к писцу Скруджа. Он вошел в его дом вместе со Скруджем, который держался за его одежду. На пороге дух улыбнулся и остановился, чтобы покропить из факела и благословить жилище Боба Крэтчита. Ведь только подумать! Боб зарабатывал всего пятнадцать шиллингов в неделю. В субботу он положил в карман пятьдесят монет, носивших его же имя «Боб». И все-таки дух благословил его дом, в котором было всего четыре комнаты.

В это время мистрис Крэтчит встала. Она была бедно одета: ее платье было уже два раза вывернуто. Зато оно было украшено дешевыми лентами. Для шести пенсов, которые за них заплатили, ленты были очень хороши. Со своей второй дочерью, Белиндой, которая тоже была украшена лентами, она накрыла стол. Петр воткнул вилку в кастрюльку с картофелем. Углы его большого воротника лезли ему в рот. Этот воротник принадлежал Бобу, который по случаю праздника передал его своему сыну и наследнику. Но Петр очень радовался своему элегантному наряду и охотно показал бы свое белье даже в модном парке. Два маленьких Крэтчита, мальчик и девочка, сломя голову вбежали в комнату. Они кричали, что чувствуют из пекарни запах своего гуся. В восторге они мечтали о шалфее и луке. Маленькие Крэтчиты стали танцевать вокруг стола и изо всех сил хвалить Петра Крэтчита. А Петр, хотя воротник совсем задушил его, продолжал раздувать огонь. Он дул, пока ленивый картофель не стал пускать пузыри, а крышка не начала со стуком подпрыгивать. Это был знак, что пора вынуть картофель и очистить его.

— Что случилось с вашим отцом и братом, Тайни-Тимом? — спросила мистрис Крэтчит. — Да и Марта в прошлое Рождество пришла на полчаса раньше.

— А вот и я, мама! — сказала, входя, девушка.

— Вот и Марта! — закричали два маленьких Крэтчита. — Ура! Какой гусь у нас будет, Марта!..

— Что же ты так опоздала, дорогая? Бог с тобой! — сказала мистрис Крэтчит. Она целовала дочь без конца и заботливо снимала с нее шаль и шляпу.

— Вчера было много работы, — ответила девушка. — Кое-что пришлось заканчивать сегодня утром.

— Всё хорошо, раз ты пришла, — сказала мистрис Крэтчит. — Садись к огню и погрейся, милая моя. Да благословит тебя Бог!

— Нет, нет! — закричали два маленьких Крэтчита, которые успевали всюду. — Вот идет отец! Спрячься, Марта, спрячься!

Марта спряталась. Вошел сам маленький Боб, закутанный в свой шарф длиной в три фута, не считая бахромы. Его платье, хотя и было заштопано и вычищено, имело приличный вид. На его плече сидел Тайни-Тим. Увы, он носил костыль, а на его ножках были железные повязки.

— А где же наша Марта? — вскричал Боб Крэтчит, оглядываясь.

— Она еще не пришла, — сказала мистрис Крэтчит.

— Не пришла, — сказал Боб и сразу стал грустным. Он был разгорячен, потому что всю дорогу от церкви был конем для Тайни-Тима. — Не пришла в день Рождества.

Хотя Маргарита сделала всё это в шутку, она не вынесла его огорчения. Она не выдержала, раньше времени вышла из-за двери шкафа и бросилась к отцу в объятия. Два маленьких Крэтчита унесли Тайни-Тима в прачечную послушать, как поет пудинг в котле.

— А как вел себя маленький Тайни-Тим? — спросила мистрис Крэтчит, после того как Боб долго целовался с дочерью. Она подшучивала над тем, как легко он всему верит.

— Прекрасно, — сказал Боб. — Это золотой ребенок. Он много бывает один и от этого становится задумчивым. По-моему, ему приходят в голову неслыханные вещи. Когда мы возвращались, он рассказал мне вот что. Люди в церкви видели, какой он больной, и с радостью вспоминали о Рождестве. И о том, кто исцелил хромых и слепых.

Всё это Боб говорил с дрожью в голосе. А волнение его еще больше усилилось, когда он выразил надежду, что Тайни-Тим будет здоров и крепок.

По полу застучал быстрый костыль. Не успели сказать и слова, как Тайни-Тим вместе с братом и сестрой вернулся к своему стулу возле камина. В это время Боб засучил рукава (Бедняк! Он воображал, что их можно износить еще больше!). В глиняном кувшине он делал какую-то горячую смесь из джина и лимонов. Он размешал ее и поставил на горячее место на камине. Петр и два маленьких Крэтчита пошли за гусем и скоро торжественно вернулись с ним.

С появлением гуся началась такая суматоха, будто гусь — самая редкая птица на свете. Будто это чудо, рядом с которым черный лебедь — самая обычная вещь. И действительно, гусь был большой редкостью в этом доме.

Соус, заранее приготовленный в кастрюльке, мистрис Крэтчит нагрела так, что он зашипел. Петр изо всех сил хлопотал с картофелем. Мисс Белинда подслащивала яблочный соус. Марта вытирала горячие тарелки. Боб взял Тайни-Тима и посадил его рядом с собой на углу стола. Два маленьких Крэтчита поставили стулья для всех, не забыв и самих себя. Они заняли свои места и засунули ложки в рот, чтобы не просить гуся раньше своей очереди.

Наконец блюда были расставлены, и была прочитана молитва перед обедом. Все затаили дыхание и замолчали. Мистрис Крэтчит внимательно осмотрела большой нож и приготовилась разрезать гуся. Когда она разрезала его, брызнула давно ожидаемая начинка. Вокруг поднялся такой шепот восторга, что даже Тайни-Тим не остался в стороне. Два маленьких Крэтчита подтолкнули его, и он ударил по столу ручкой своего ножа. Слабым голосом он закричал: «Ура!»

Нет, никогда не было такого гуся! Боб уверял, что невозможно поверить, что такого гуся когда-нибудь подавали к столу. Его нежный вкус, величина и дешевизна вызывали общий восторг. С яблочным соусом и картофельным пюре гуся хватило на обед для всей семьи. Мистрис Крэтчит увидела на блюде небольшую косточку и заметила, что гуся съели не всего. Однако все были сыты, особенно маленькие Крэтчиты. Их лица были совсем испачканы луком и шалфеем. Но вот Белинда перемыла тарелки, а мистрис Крэтчит, взволнованная и смущенная, выбежала из комнаты за пудингом.

— А что, если он не дожарился? А что, если развалился? А что, если кто-нибудь перелез через стену заднего двора и украл его, пока они ели гуся?

От этих предположений два маленьких Крэтчита побледнели как смерть. В голову приходили всевозможные ужасы.

Целое облако пара! Пудинг вынули из котла, и от салфетки пошел такой запах мокрого белья, будто рядом с кондитерской и трактиром была прачечная. Да, это был пудинг! Через полминуты появилась мистрис Крэтчит, красная и гордо улыбающаяся. Она несла пудинг, похожий на пестрое пушечное ядро, крепкий и твердый. Вокруг него пылал ром, а на вершине было украшение — пучок остролиста.

Какой чудесный пудинг! Боб Крэтчит заметил, причем спокойно, что со времени их свадьбы мистрис Крэтчит ни в чем не достигала такого совершенства.

Мистрис Крэтчит почувствовала облегчение и призналась, что очень боялась: вдруг она положила не столько муки, сколько нужно. Каждый мог бы что-нибудь сказать. Но все удержались даже от мысли, что для такой большой семьи пудинг маловат, хотя все понимали это. Разве можно было сказать что-нибудь подобное? Никто даже не намекнул на это.

Наконец обед кончен, скатерть убрана со стола, камин вычищен и затоплен. Все попробовали смесь в кувшине и нашли ее превосходной. На стол выложили яблоки и апельсины, а в огонь бросили совок каштанов. Потом вся семья собралась вокруг камина. Они сели в таком порядке, который Боб называл «кругом», хотя имел в виду полукруг. Выставили всю стеклянную посуду: два стакана и стеклянную чашку без ручки.

Но эта посуда вмещала всё содержимое кувшина не хуже золотых кубков. Каштаны брызгали и шумно трещали, а Боб с сияющим лицом разливал напиток.

— С праздником вас, с радостью, дорогие! Да благословит вас Бог!

Вся семья повторила эти слова, а последним — Тайни-Тим.

Тайни-Тим сидел рядом с отцом на своем маленьком стуле. Боб с любовью держал его худую ручку в своей руке. Он как будто боялся, что ребенка отнимут у него, и хотел удержать его.

— Дух, — сказал Скрудж с участием, которого раньше никогда не испытывал, — скажи, будет ли жив Тайни-Тим?

— В уголке возле камина я вижу пустой стул, — ответил дух, — и костыль, который так заботливо берегут. Если тени не изменятся, ребенок умрет.

— Нет, нет! — воскликнул Скрудж. — О, нет! Добрый дух, скажи, что смерть пощадит его.

— Если тени не изменятся, дух будущего Рождества уже не встретит его здесь, — сказал дух. — Ну и что же? Если он умрет, он сделает самое лучшее, потому что убавит излишек населения.

Скрудж услышал свои собственные слова, опустил голову и почувствовал печаль и раскаяние.

— Человек, — сказал дух, — если в тебе сердце, а не камень, воздержись от нечестивых слов! Сначала узнай, что такое излишек населения. Тебе ли решать, какие люди должны жить, какие умирать? Может быть, перед очами Бога ты более недостойный. Может быть, ты имеешь меньше права на жизнь, чем миллионы таких, как ребенок этого бедняка. Боже! Каково слушать букашку, которая рассуждает о таких же букашках, живущих в пыли и прахе!

Скрудж, дрожа, наклонил голову и опустил глаза. Но он снова быстро поднял их, когда услышал свое имя.

— За мистера Скруджа! — сказал Боб. — Пью за здоровье Скруджа, виновника этого праздника.

— Действительно, виновник праздника! — воскликнула мистрис Крэтчит и покраснела. — Как бы я хотела, чтобы он был здесь! Я бы всё сказала ему откровенно, и, думаю, мои слова не пришлись бы ему по вкусу.

— Дорогая моя, — сказал Боб, — ведь сегодня день Рождества!

— Конечно, — сказала она. — Только ради такого дня и можно выпить за здоровье такого противного, жадного и бесчувственного человека, как мистер Скрудж. Никто не знает его лучше тебя, бедный Роберт!

— Дорогая, — мягко ответил Боб, — ведь сегодня Рождество!

— Только ради тебя и такого дня я выпью за его здоровье, — сказала мистрис Крэтчит, — но не ради Скруджа. Дай Бог ему подольше пожить! Пусть радостно встретит праздник и счастливо проведет Новый год! Я не сомневаюсь, что он будет весел и счастлив!

После нее выпили и дети. Это было первое, что они сделали без обычной сердечности. Тайни-Тим выпил последним, и тост был ему совершенно безразличен. Скрудж был настоящим чудовищем для всей семьи. Упоминание его имени легло на всех черной тенью, и эта тень не рассеивалась целых десять минут.

Но когда они избавились от мыслей о Скрудже, им стало так легко, что они стали в десять раз веселее.

Боб сказал, что у него есть на примете место для Петра. Если удастся получить это место, оно будет приносить пять шиллингов и шесть пенсов в неделю.

Два маленьких Крэтчита ужасно смеялись при мысли, что Петр вдруг станет дельцом. А сам Петр задумчиво смотрел из-за своих воротничков на огонь. Казалось, он думал, куда лучше вложить капитал, с которого будет получать фантастический доход. Марта, которая была ученицей у модистки, рассказала о своей работе. Она рассказала, сколько часов работала подряд. Она мечтала о том, как завтра будет долго лежать в постели и отдыхать. Завтра праздник, и она проведет его дома с родными. Еще она рассказала, как несколько дней назад видела лорда, который был такого же роста, как Петр. При этом Петр так высоко поднял воротнички, что его голову почти не стало видно. Всё это время каштаны и кружка переходили из рук в руки. Скоро Тайни-Тим запел песню о ребенке, который заблудился в снегах. Он пел маленьким жалобным голоском, но поистине чудесно.

Во всём этом празднике не было ничего особенного. Все были бедно одеты, красивых лиц не было. Башмаки были дырявые и промокали, платья поношенные. Очень вероятно, что Петр отлично знал, где закладывают вещи. Но все были счастливы, довольны и благодарны друг другу. Когда они исчезали в ярких потоках света от факела духа, они казались еще счастливее. Скрудж до последней минуты не сводил глаз с семьи Боба, а особенно с Тайни-Тима.

Тем временем стало темно, и пошел довольно сильный снег. Скрудж и дух шли по улицам, и в кухнях, гостиных и других комнатах чудесно блестели огни. Вот там при дрожащем свете камина, очевидно, готовились к приятному обеду, и тарелки уже были насквозь горячими. Там можно было в любой момент опустить темно-красные занавески, чтобы не пускать мрак и холод. А там все дети выбежали на улицу, в снег. Они хотели первыми встретить своих веселых сестер, братьев, кузин, дядей и теток. А там, напротив, на оконных шторах лежат тени гостей. А здесь толпа девушек, которые болтают все разом, легкими шагами перебегает в соседний дом. И плохо тому холостяку, который увидит их лица, пылающие от мороза! Об этом хорошо знают эти коварные чародейки!

Глядя на множество людей, которые шли в гости, можно было подумать, что дома никого не осталось и некому встречать гостей. Однако гостей ждали повсюду, и камины уже были затоплены. Дух радостно благословлял всё. Он обнажил свою широкую грудь и большую руку и понесся вперед. По пути он изливал чистую радость на каждого.

Даже фонарщик, который усеивал сумрачную улицу пятнами света, был в праздничной одежде. Он надеялся провести вечер где-нибудь в гостях. Он громко смеялся, когда проходил дух, хотя совсем не подозревал об этом.

Но вот, хотя дух ни о чем не предупредил, они остановились среди холодного пустынного болота. Здесь лежали огромные массы грубого камня, будто это было кладбище гигантов. Вода разлилась бы здесь повсюду, если бы ее не сковал мороз. Здесь не росло ничего, кроме мха, вереска и жесткой густой травы. Заходящее солнце оставило на западе огненную полосу. На мгновение она осветила пустыню. Потом она стала всё более хмурой, как угрюмый глаз, и потерялась в густом мраке темной ночи.

— Что это за место? — спросил Скрудж.

— Здесь живут рудокопы, которые работают в глубине земли, — отозвался дух. — Но они знают меня. Смотри.

В окнах хижины блеснул свет, и они быстро подошли к ней. Они прошли через стену из камня и глины и увидели веселую компанию у пылающего огня. Там были очень старый мужчина и женщина с детьми, внуками и правнуками. Все были одеты по-праздничному. Старик пел рождественскую песню, и его голос иногда выделялся среди воя ветра и разносился по бесплодной пустыне.

Это была старинная песня, которую он пел еще мальчиком. Время от времени все голоса сливались в один хор. Всякий раз, когда они становились громче, старик делался бодрее и радостнее. А как только голоса затихали, он тоже смолкал.

Дух недолго оставался в этом месте. Он приказал Скруджу держаться за его одежду и полетел над болотом. Но куда он спешил? Не к морю ли? Да, к морю. Скрудж оглянулся назад и с ужасом увидел конец суши, ряд страшных скал. Его оглушил бешеный шум волн. Волны крутились, бушевали и ревели среди черных пещер, которые сами выдолбили. Они так яростно грызли землю, будто хотели срыть ее до основания. Но на мрачной гряде подводных скал, в нескольких милях от берега, стоял одинокий маяк. Здесь весь год бешено билось и кипело море. Множество морских водорослей прилипало к его подножию. Буревестники рождались от морского ветра, как водоросли — от морской воды. Они поднимались и падали вокруг маяка, как волны, и чуть касались их крыльями.

Но даже здесь два человека, которые сторожили маяк, развели огонь. Сквозь окошко в толстой стене огонь бросал луч света на грозное море. Они сидели с кружками грога за грубым столом и протянули друг другу мозолистые руки над ним. Они поздравляли друг друга с праздником. Старший из них запел удалую песню, которая звучала, как буря. Его лицо от суровой непогоды было покрыто рубцами, как лица фигур на носах старых кораблей.

Снова понесся дух над черным бурным морем, всё дальше и дальше. Наконец далеко от берега они опустились на какой-то корабль. Они побывали за спиной кормчего, который стоял на своем обычном месте. Они побывали за спиной часового на носу и офицеров на вахте, которые стояли на своих постах, как призраки. Каждый из них думал о Рождестве. Кто-то тихо напевал рождественскую песню. Кто-то вполголоса рассказывал товарищу о прошлых праздниках и делился мечтами о родине, тесно связанными с этими праздниками. На корабле были те, кто спал, и те, кто не спал, добрые и злые. Но каждый из них в этот день становился ласковее и добрее, чем когда-либо. Каждый вспоминал о тех далеких людях, которых любил, и верил, что им тоже приятно думать о нем.

Скрудж слушал, как воет ветер. Он думал о том, как поразительно нестись сквозь безлюдную тьму над неизвестной бездной, глубины которой таинственны, как смерть. Занятый такими мыслями, Скрудж очень удивился, когда вдруг услышал искренний смех. Он удивился еще больше, когда узнал смех своего племянника. Он очутился в теплой, ярко освещенной комнате. Рядом с ним стоял дух и приветливо улыбался его племяннику.

— Ха, ха! — смеялся тот. — Ха, ха, ха!..

Если вам, по какому-нибудь невероятному случаю, приходилось знать человека, который смеется искреннее племянника Скруджа, то вот что я скажу. Я охотно познакомился бы с ним и постарался бы сблизиться.

Как прекрасно и разумно устроено всё на свете! Заразительны печали и болезни, но ничто не заражает так, как смех и веселье. Вслед за мужем, который смеялся, держась за бока и строя всякие гримасы, не менее искренно смеялась жена. Гости тоже не отставали от них.

— Ха, ха, ха, ха!

— Он сказал, что Рождество вздор! Честное слово! — вскричал племянник Скруджа. — Мало того, он твердо в этом уверен!

— Тем стыднее для него! — с негодованием сказала племянница Скруджа.

Да благословит Бог женщин: они никогда ничего не делают наполовину и ко всему относятся серьезно.

Жена племянника Скруджа была очень хорошенькая женщина. У нее были ямочки на щеках и немного удивленное выражение лица. Ее яркий маленький ротик был точно создан для поцелуев, и его, конечно, часто целовали. Всё это было очень привлекательно. Прелестные маленькие пятнышки на подбородке сливались, когда она начинала смеяться. А таких блестящих глаз вам вряд ли случалось видеть. Словом, она была очень пикантна, и никто не пожалел бы, если бы познакомился с ней поближе.

— О, он забавный старик, — сказал племянник Скруджа, — это правда, и не так приятен, как мог бы быть. Но я не упрекаю его: за свои ошибки он сам и получает наказание.

— Я уверена, что он очень богат, — попробовала намекнуть племянница Скруджа. — По крайней мере, ты всегда это говоришь.

— Ну и что же, дорогая? — сказал племянник Скруджа. — Его богатство не приносит ему никакой пользы. Что хорошего он от него получил? Он не видит от него никакой радости. Его нисколько не утешает мысль, что он мог бы сделать нас счастливыми своим богатством. Ха, ха, ха!

— Невыносимый человек, — заметила племянница Скруджа. И ее сестры, и все другие женщины согласились с ней.

— Нет, я не согласен с этим, — сказал племянник Скруджа. — Мне жаль его. Я не мог бы на него сердиться, даже если бы хотел. Кто страдает от его странностей? Только он сам. Видите ли, он вбил себе в голову, что не любит нас и не хочет прийти обедать. Ну и что же? Он сам и теряет, хотя, правда, немного.

— А по-моему, он потерял очень хороший обед, — прервала его племянница Скруджа.

Все подтвердили ее слова. И у них были на то основания: обед был окончен, и все сидели вокруг стола за десертом при свете лампы.

— Мне очень приятно это слышать, — сказал племянник Скруджа, — потому что я не очень доверяю искусству молодых хозяек. Что вы скажете, Топпер?

Топпер, очевидно, интересовался одной из сестер племянницы Скруджа. Он ответил, что холостяк — человек жалкий, отверженный и не имеет права говорить об этом. Одна из сестер племянницы Скруджа, полная девушка в кружевной косынке (не та, у которой были розы), покраснела при этих словах.

— Продолжай же, Фред, — сказала племянница Скруджа и захлопала в ладоши. — Он никогда не договаривает того, что начнет. Смешной человек!

Снова племянник Скруджа так расхохотался, что невозможно было не заразиться его весельем. Все дружно последовали его примеру, хотя полная девушка, сестра племянницы Скруджа, старалась удержаться от смеха и усиленно нюхала ароматический уксус.

— Я хотел только сказать, — продолжил племянник Скруджа, — что он не любит нас и не хочет повеселиться вместе с нами. Из-за этого он теряет много прекрасных минут, которые, конечно, не принесли бы ему вреда. Всё же, я думаю, ему гораздо интереснее было бы прийти к нам, чем носиться со своими мыслями. Или чем сидеть в старой затхлой конторе или в пыльных комнатах. Мне жаль его, поэтому я буду приглашать его к нам каждый год, нравится ему это или нет. Пусть до самой смерти он относится к Рождеству так, как теперь. Все равно я буду каждый год приходить к нему и радостно спрашивать: «Как ваше здоровье, дядюшка?» И я надеюсь, что он наконец переменит свое мнение о Рождестве. И если из-за этого после смерти он оставит своему бедному писцу пятьдесят фунтов стерлингов, с меня и этого будет довольно. Думаю, что вчера мои слова тронули его.

Все засмеялись при последних словах. Но племянник Скруджа был очень добродушно настроен. Его нисколько не смущало, что смеются над ним, лишь бы только смеялись. Он поддерживал их веселье и с сияющим видом передавал из рук в руки бутылку вина.

Семья любила музыку, и сразу после чая началась музыка. Все отлично знали свое дело, а особенно Топпер. Во время хоровой песни и канона он рычал басом. При этом он даже не краснел, и толстые жилы на лбу у него не надувались. Племянница Скруджа хорошо играла на арфе. Среди других пьес она сыграла простую коротенькую песенку. Ее можно было научиться насвистывать за две минуты. Эту песенку знал даже тот маленький ребенок, который приезжал за Скруджем в пансион, как напомнил ему дух минувшего Рождества.

Когда раздалась эта мелодичная песенка, Скрудж вспомнил всё то, что показал ему дух. Песенка очень растрогала его. Он подумал, что, если бы он раньше слышал ее чаще, он относился бы к людям сердечнее. Тогда он нашел бы счастье и без помощи могильщика, который закопал тело Якова Марли.

Но музыке был посвящен не весь вечер. Через некоторое время начали играть в фанты. Хорошо иногда становиться детьми, а лучше всего быть ими в дни Рождества, когда сам его великий основатель был ребенком. Сначала, конечно, играли в жмурки. Глаза Топпера будто бы были завязаны. Я так же мало верю в это, как и в то, что они были у него в сапогах. Между Топпером и племянником Скруджа был, очевидно, уговор помогать друг другу. Об этом знал и дух Рождества. Уже то, как Топпер ловил полную сестру племянницы Скруджа, было насмешкой над человеческой доверчивостью. Он гонялся за ней повсюду. Он опрокидывал каминные принадлежности, спотыкался о стулья, наталкивался на фортепиано, запутывался в занавесках. Он всегда знал, где она, и ловил только ее одну. Если бы вы нарочно старались попасться ему под руку (что и делали некоторые), он сделал бы вид, что ловит вас. А на деле он стремился бы только к полной девушке. Она всё время кричала, что это нечестно, и, конечно, была права. Но наконец он поймал ее. Он загнал ее в угол, откуда не было выхода, хотя она старалась пролететь мимо него, шурша шелковым платьем. Здесь его поведение стало еще возмутительнее! Он притворился, что не узнает ее. Ему, видите ли, надо было дотронуться до нее, чтобы убедиться, кто это. Ему надо было пощупать кольцо на ее руке или цепочку на ее шее. Гадко и омерзительно! Потом, когда ловил уже другой, они остались наедине за занавесками. Тут она, конечно, откровенно высказала ему свое мнение о его поведении.

Племянница Скруджа совсем не играла в жмурки. Она сидела на большом стуле в уютном уголке и поставила ноги на скамейку. Позади нее стояли дух и Скрудж. Но в фанты играла и она, и играла действительно искусно. В игре «Как, когда и где» она, к великому удовольствию мужа, оказалась лучше своих сестер. А ведь они тоже были очень находчивы в этой игре — это мог подтвердить и сам Топпер. Скрудж тоже участвовал в игре, потому что играли все присутствующие двадцать человек, молодые и старые. Играя, Скрудж иногда совершенно забывал, что его голоса не слышно, и часто вслух давал верные советы. Иногда даже самая лучшая иголка не была острее Скруджа, хотя он и делал вид, что не очень догадлив.

Дух был очень доволен настроением Скруджа. Он так ласково смотрел на него, что тот, как мальчик, просил побыть здесь еще, пока гости не разойдутся. Однако дух не согласился.

— Начинается новая игра, — сказал Скрудж. — Еще полчаса, дух.

Игра называлась «Да и нет». Все должны были отгадать то, что задумал племянник Скруджа.

На вопросы он мог отвечать только словами «да» и «нет». На него полился целый поток вопросов. И выяснилось, что он задумал животное. Это животное было не совсем приятное, дикое. Оно иногда рычит и хрюкает, иногда говорит, живет в Лондоне и ходит по улицам. Его не показывают, не держат в зверинце и не убивают на мясо. Это не лошадь, не осел, не корова, не бык, не тигр, не собака, не свинья, не кошка, не медведь. При каждом новом вопросе он заливался звонким смехом, будто его щекотали. В таком припадке смеха он соскакивал с дивана и топал ногами.

— Угадала, знаю, Фред, что это! — воскликнула наконец полная девушка, сестра племянницы Скруджа, и рассмеялась так же громко. — Знаю!

— Что? — воскликнул Фред.

— Ваш дядя Скрудж.

Она угадала. Все были в восторге. Некоторые, впрочем, заметили, что на вопрос «Медведь ли это?» надо было ответить «Да». Ответ «нет» отвлек мысли от Скруджа, хотя многие и думали о нем.

— Мы уже достаточно повеселились благодаря ему, — сказал Фред. — В благодарность за это удовольствие выпьем за его здоровье. Вот стакан глинтвейна. Итак: «За здоровье дяди Скруджа!»

— Прекрасно! За здоровье дяди Скруджа! — воскликнули все.

— Желаем ему радостно встретить праздник! Каков бы ни был старик Скрудж, мы желаем ему счастливого Нового года! — сказал племянник Скруджа.

Незаметно для самого себя дядя Скрудж стал очень веселым, и на душе у него было очень радостно. Поэтому, если бы дух не торопил его, он с удовольствием ответил бы тостом всем присутствующим. А они и не подозревали, что он находится среди них. Но всё исчезло раньше, чем племянник Скруджа договорил последние слова. Скрудж и дух уже снова были в пути.

Чего только они не видели в своих долгих странствиях! Они посетили множество домов и всюду приносили счастье. Они останавливались у кроватей больных, и дух облегчал их страдания. Те, кто был в чужих странах, чувствовали себя благодаря ему как на родине. Людям борьбы дух давал надежду, а бедные рядом с ним чувствовали себя богатыми. Он был в богадельне, госпитале, тюрьме, в притонах нищеты. Везде, где человек не закрывал перед ним дверей, дух рассыпал свои благословения и учил Скруджа.

Если только всё это случилось в одну ночь, то ночь эта была очень длинной. Казалось, что в ней было много рождественских ночей. Странно было то, что Скрудж оставался таким, как был, а дух, видимо, старел. Скрудж заметил эту перемену, но ничего не говорил о ней, пока они не вышли из дома, где была детская вечеринка. Тут он остался с духом наедине под открытым небом и вдруг заметил, что волосы духа стали седыми.

— Разве жизнь духов так коротка? — спросил Скрудж.

— Моя жизнь кончится сегодня ночью.

— Так для тебя эта ночь последняя! — воскликнул Скрудж.

— Да, конец мой нынче в полночь. Час мой близок. Слушай.

В этот момент часы пробили три четверти двенадцатого.

— Прости за нескромный вопрос, — сказал Скрудж, внимательно глядя на одежду духа. — Я вижу под твоей одеждой что-то странное, что не похоже на тебя. Нога это или лапа?

— Как будто лапа, — печально ответил дух.

Из складок его одежды вышли двое детей, несчастных, забитых, страшных, безобразных и жалких. Они стали на колени возле ног духа и цеплялись за края его мантии.

— О, человек! — воскликнул дух. — Взгляни сюда!

Это были мальчик и девочка. Желтые, худые, оборванные, они смотрели исподлобья, как волчата, но взгляд их был несмелый и покорный. Казалось бы, красота и свежесть молодости должны были светиться на их лицах. Но дряхлая, морщинистая рука времени уже изуродовала их. Там, где должны были царить ангелы, прятались и грозно смотрели дьяволы. Никакая низость, никакая испорченность, как бы велики они ни были, не могли создать в мире такого уродства.

Скрудж в ужасе отшатнулся. Он хотел сказать, что дети красивы, но слова сами замерли у него на губах. Губы не решались сказать такую ложь.

— Дух, они твои? — только и мог сказать Скрудж.

— Нет, эти дети человека, — сказал дух, глядя на них. — Они держатся за край моей одежды и просят защиты от собственных родителей. Мальчик — Невежество, девочка — Нужда. Берегись их обоих и всех им подобных, а больше всего мальчика, потому что на лбу у него написано: гибель. Берегись его, если только это страшное слово не сотрется. Восстань на него! — вскричал дух. — Или же ради своих нечистых целей узаконивай его, увеличивай его силу! Но помни о конце!

— Разве у них нет крыши над головой, разве никто не протягивает им руку помощи? — воскликнул Скрудж.

— Разве нет тюрем? — спросил дух, обращаясь к нему в последний раз. — Разве нет работных домов?

Колокол пробил двенадцать.

Скрудж хотел взглянуть на духа, но дух уже исчез. Когда замер последний звук колокола, Скрудж вспомнил предсказание Якова Марли. Он поднял глаза и увидел величественную фигуру, призрак с закутанной головой. Призрак, как облако тумана, двигался к нему.

### Glossary

- **орлянка**: игра: подбрасывают монету и угадывают, какой стороной она упадет.
- **самовозгорание**: когда что-то вдруг загорается само, без огня рядом.
- **остролист**: зеленое растение с острыми листьями и красными ягодами, символ Рождества.
- **омела**: зеленое растение с белыми ягодами, им украшают дом на Рождество.
- **дичь**: дикие птицы и звери, которых добывают на охоте и едят.
- **каштаны**: крупные коричневые орехи; их едят жареными.
- **рог изобилия**: в старых сказаниях рог, из которого сыплются плоды и другие богатства.
- **ножны**: чехол для меча.
- **колониальные товары**: чай, кофе, пряности и другие товары из далеких стран.
- **ладан**: вещество с приятным запахом; его жгут в церкви.
- **Боб**: в разговоре так называли шиллинг.
- **шалфей**: трава с сильным запахом, ее кладут в еду.
- **костыль**: палка, на которую опирается человек с больной ногой.
- **излишек населения**: люди, которых, по мнению некоторых, в стране слишком много.
- **виновник праздника**: здесь тот, кто дал людям праздник; Боб говорит так о Скрудже, у которого работает.
- **модистка**: женщина, которая шьет шляпы и женскую одежду.
- **закладывают вещи**: отдают вещи за деньги на время.
- **фонарщик**: человек, который зажигает фонари на улице.
- **рудокопы**: люди, которые работают под землей.
- **маяк**: высокая башня с огнем, который показывает путь кораблям.
- **грог**: горячий напиток с ромом.
- **кормчий**: человек, который ведет корабль.
- **вахта**: время, когда моряк работает и следит за кораблем.
- **пикантна**: интересна и привлекательна, с живым, немного дразнящим характером.
- **пансион**: школа, где дети учатся и живут.
- **фанты**: игра, в которой проигравший выполняет шутливые задания.
- **жмурки**: игра, в которой один с завязанными глазами ловит других.
- **богадельня**: дом для старых и бедных людей.
- **Невежество**: когда человек ничего не знает, потому что его не учили.
- **Нужда**: очень сильная бедность.

## Строфа IV. Последний дух

Призрак подходил молча, медленно и важно. Когда он приблизился, Скрудж упал на колени. Вокруг призрака разливалось что-то мрачное и таинственное.

Голова, лицо, вся его фигура были закутаны в черную мантию. Видна была только рука, протянутая вперед. Без нее его трудно было бы отделить от ночного мрака.

Когда призрак поравнялся со Скруджем, Скрудж заметил, что он огромного роста. Его таинственное присутствие наполнило душу Скруджа торжественным ужасом. Призрак молчал и не двигался.

— Я вижу духа будущего Рождества? — спросил Скрудж.

Призрак не ответил, но указал рукой вперед.

— Ты покажешь мне тени вещей, которых еще нет, но которые будут? — продолжал Скрудж. — Да?

Казалось, дух наклонил голову: верхний край его мантии на мгновение собрался в складки. Это был единственный ответ, который получил Скрудж. Он уже привык к духам, но этот молчаливый образ вызвал в нем такой страх, что ноги его задрожали. Он чувствовал, что едва стоит на ногах и не может идти за духом. Дух подождал мгновение, будто смотрел на него и давал ему время прийти в себя.

Но от этого Скруджу стало еще хуже. Непонятный, смутный страх охватил его. Он думал о том, что из-под этого черного покрывала на него смотрят невидимые глаза. А он, как ни старался, не видел ничего, кроме призрачной руки и бесформенной черной массы.

— Дух будущего! — воскликнул Скрудж. — Ты страшишь меня больше прежних духов, которых я видел. Но я знаю, что ты хочешь сделать меня добрым. Я надеюсь стать другим человеком, чем прежде, и готов с благодарностью идти за тобой. Почему ты ничего не говоришь мне?

Дух по-прежнему молчал. Его рука была направлена вперед.

— Веди меня! — сказал Скрудж. — Веди меня! Ночь уходит, а время дорого для меня — я знаю это. Веди меня, дух!

Призрак стал отдаляться от Скруджа так же, как подходил к нему. Скрудж пошел за ним в тени его мантии. Ему казалось, что мантия уносит его с собой, а город как будто сам надвигается и окружает их.

Они очутились в самом центре города, на бирже, среди купцов. Купцы суетливо бегали взад и вперед, звенели деньгами, толпились и разговаривали между собой. Они смотрели на часы и задумчиво играли золотыми брелоками от часов. Словом, всё это было хорошо знакомо Скруджу.

Дух остановился возле небольшой группы купцов. Скрудж заметил, что рука духа указывает на них, и подошел послушать разговор.

— Нет, — сказал крупный, толстый господин с громадным подбородком. — Я об этом совершенно ничего не знаю. Знаю только то, что он умер.

— Когда же? — спросил другой. — Кажется, прошлой ночью?

— Что же случилось с ним? — спросил третий и взял из большой табакерки большую щепотку табаку. — А я думал, что он никогда не умрет.

— Бог его знает, — сказал первый и зевнул.

— А что он сделал с деньгами? — спросил господин с красным лицом. На конце носа у него висел и трясся нарост, как у индюка.

— Я не слыхал, — сказал человек с большим подбородком и опять зевнул. — Но, может быть, он завещал деньги своей гильдии? Мне он их не оставил, я это прекрасно знаю.

Эта шутка вызвала общий смех.

— Вероятно, похороны будут очень скромные, — сказал тот же господин. — Я не знаю никого, кто пошел бы проводить его до могилы. Честное слово! Не пойти ли нам, не дожидаясь приглашения?

— Я, пожалуй, не против, но только если будет завтрак, — заметил господин с наростом на носу. — Я пойду на проводы, только если меня угостят.

Снова раздался хохот.

— Чудесно! А я вот бескорыстнее вас всех, — сказал первый господин. — Я никогда не носил черных перчаток и не ел похоронных завтраков. Но все же я провожу его, если найдутся еще желающие. Мне теперь кажется: не был ли я его близким другом? Ведь при встрече мы обычно кланялись и говорили друг другу несколько слов. Прощайте, господа! Счастливо оставаться!

Те, кто говорил, и те, кто слушал, разошлись и смешались с другими группами. Скрудж хорошо знал этих людей. Он вопросительно взглянул на духа и ждал объяснения того, что только что слышал на бирже.

Но дух уже пошел дальше по улице. Он указал пальцем на двух людей, которые встретились. Скрудж надеялся и здесь найти объяснение разговоров на бирже и снова стал слушать. Он знал и этих людей: это были очень богатые и важные деловые люди. Скрудж всегда дорожил их мнением, конечно, только в чисто деловых отношениях.

— Как поживаете? — сказал один из них.

— А вы как? — спросил другой.

— Хорошо, — сказал первый. — Старый хрыч, так-таки допрыгался.

— Я слышал, — ответил второй. — А холодно, не правда ли?

— По-зимнему, ведь Рождество! Вы не катаетесь на коньках?

— Нет. Нет, мне не до того! Мне и кроме этого есть о чем подумать! До свидания!

Сначала Скрудж удивился, почему дух придает такое значение таким пустым, как кажется, разговорам. Но он чувствовал, что в них скрыт какой-то особый смысл, и задумался. Трудно было допустить, что речь шла о смерти его старого компаньона Якова Марли. Ведь это относилось к прошлому, а здесь было царство духа будущего. Он не мог вспомнить никого из знакомых, кто был бы близко связан с ним. Он не знал, к кому могли относиться эти разговоры. Но к кому бы они ни относились, он не сомневался: в них есть тайный смысл, полезный ему самому. Поэтому он старался запомнить каждое слово, всё, что видел и слышал. Он решил внимательно наблюдать за своим двойником, как только тот появится. Он надеялся, что поведение двойника поможет ему разгадать все загадки.

Он оглядывался вокруг и искал глазами своего двойника. Но в том углу, где обычно стоял Скрудж, был другой человек. А часы показывали как раз то время, когда Скрудж должен был быть там. В толпе, которая быстро входила в ворота, он тоже не заметил никого похожего на себя. Однако это мало удивило его, потому что он решил изменить свою жизнь и объяснял свое отсутствие здесь своими новыми планами.

Сзади него, протянув вперед руку, стоял спокойный мрачный призрак. Скрудж очнулся от глубокой задумчивости. По повороту руки призрака он почувствовал, что его невидимые глаза пристально смотрят на него. Скрудж вздрогнул, будто от холода.

Они покинули оживленное торговое место и отправились в вонючую часть города. Скрудж никогда не бывал здесь раньше, хотя и знал, где она находится и какая у нее дурная слава. Улицы были грязные и узкие, лавки и дома жалкие. Люди были полуодеты, пьяны, безобразны, в стоптанной обуви. Закоулки, проходы в воротах, места под арками, как сточные канавы, извергали вонь, грязь и толпы людей. Весь квартал дышал пороком, развратом и нищетой.

В глубине этого гнусного вертепа находилась лавчонка, низкая, вросшая в землю, с кривой крышей и навесом. В ней скупали железо, старое тряпье, бутылки, кости и всякий хлам. Внутри на полу лежали кучи ржавых гвоздей, ключей, цепей, дверных петель, пил, весов, гирь и всякого старья. Немногие захотели бы узнать тайны, которые скрывались здесь под грудами безобразного тряпья, под массами гниющего сала и костей. Среди всего этого, возле печки из старых кирпичей, в которой горел уголь, сидел торговец. Это был седой семидесятилетний старый плут. Он защитился от холода грязной занавеской из разных лохмотьев, которая висела на веревке. Он курил трубку и наслаждался мирным одиночеством.

Скрудж и дух вошли в лавку вместе с женщиной, которая тащила тяжелый узел. Почти сразу за ней вошла другая женщина, тоже с узлом. А сразу за ней вошел человек в полинялом черном костюме. Они увидели и узнали друг друга и остолбенели. Хозяин тоже был смущен и удивлен и держал трубку в руке. Через несколько мгновений все расхохотались.

— Позвольте поденщице быть первой, — сказала женщина, которая вошла первой. — Прачка пусть будет второй, а слуга гробовщика — третьим. Каково, старик Джо! Совсем неожиданно мы все трое встретились здесь.

— Самое подходящее место, — сказал старик Джо и вынул трубку изо рта. — Но идем в гостиную! Вы знаете, что вы там давно свой человек, да и те двое не чужие. Подождите, я закрою дверь в лавку. Ах, как она скрипит! Мне кажется, что в моей лавке нет железа более ржавого, чем ее петли. И я уверен, что нет ни одной кости старее моих. Ха, ха! Наша работа и мы сами — мы сто́им друг друга. Но в гостиную! Идемте же!

Гостиной называлось место за занавеской из тряпок. Старик сгреб угли в кучу старым железным прутом, который был когда-то частью перил лестницы. Он поправил дымящую лампу (была ночь) концом своей трубки и снова взял трубку в рот.

Пока он это делал, женщина, которая говорила первой, бросила свой узел на пол. Она развязно села на стул, положила руки на колени и нагло, с вызовом посмотрела на других.

— Ну, что из того? Что из того, мисс Дильбер! — сказала женщина. — Каждый человек имеет право заботиться о самом себе. Он так и делал всегда.

— Это совершенно верно, — сказала прачка. — Но, кажется, никто не пользовался этим правом больше, чем он.

— Ну, чего вы таращите глаза друг на друга, будто боитесь друг друга? Кто знает об этом? Кажется, нам незачем делать друг другу гадости.

— Конечно, — сказали в один голос Дильбер и слуга гробовщика. — Конечно!

— Ну и отлично, — воскликнула женщина. — Довольно об этом. Кому станет хуже от того, что мы кое-что взяли? Не мертвецу же!

— Разумеется, — сказала Дильбер и засмеялась.

— Этот скаред хотел сохранить все эти вещички после смерти? — продолжала женщина. — Тогда почему же при жизни он никому не делал добра? Если бы он был подобрее, наверное, нашелся бы кто-нибудь, кто присмотрел бы за ним перед смертью. Его не оставили бы одного в последнюю минуту.

— Нет слов справедливее этих! — сказала Дильбер. — Вот ему и наказание.

— Было бы даже лучше, если бы оно было потяжелее! — ответила женщина. — Оно и было бы таким, поверьте мне, если бы только я могла забрать еще что-нибудь. Развяжите узел, старик Джо, и назначьте цену за вещи. Говорите прямо. Я не боюсь, что вы развяжете мой узел первым и они увидят, что в нем. Кажется, мы довольно хорошо знали занятия друг друга еще до встречи здесь. В этом нет греха. Развязывайте узел, Джо.

Но другие из деликатности не позволили этого, и человек в черном полинялом костюме решился первым показать награбленную добычу. Ее было немного. Одна или две печати, серебряный карандаш, пара запонок и дешевая булавка для галстука — вот и всё! Старик Джо рассматривал и оценивал каждую вещь отдельно. Мелом он записывал на стене сумму, которую собирался дать за каждую вещь.

Кончив, он подвел итог.

— Вот! — сказал Джо. — Я не прибавлю и шести пенсов, даже если меня живьем сварят в кипятке. Теперь чья очередь?

Следующей была мистрис Дильбер. У нее было несколько простынь, полотенец, немного одежды, одна или две старомодных чайных серебряных ложки, сахарные щипцы и несколько сапог.

Ее счет записывался на стене таким же образом.

— Женщинам я всегда даю очень дорого. Это моя слабость, и она совсем разорит меня, — сказал старик Джо. — Вот ваш счет. Если вы будете требовать прибавки хоть в один пенни, я раскаюсь в своей щедрости и вычту полкроны.

— А теперь развяжите мой узел, Джо, — сказала первая женщина.

Чтобы развязать его, Джо для удобства опустился на колени. Он развязал множество узлов и вытащил большой тяжелый сверток какой-то темной ткани.

— Что это? — спросил Джо. — Постельные занавески?

— Да, — ответила женщина со смехом, наклоняясь. — Постельные занавески!

— Неужели ты хочешь сказать, что ты сняла их вместе с кольцами, когда он еще лежал на кровати? — спросил Джо.

— Разумеется, — ответила женщина. — А почему бы мне и не снять их?

— Тебе на роду написано быть богатой, — сказал Джо, — и ты, наверное, добьешься этого.

— Раз есть случай что-нибудь взять, да еще у такого человека, я стесняться не стану! — спокойно возразила женщина. — Не капните маслом на одеяло.

— Разве это его одеяло? — спросил Джо.

— А чье же еще, как вы думаете? — ответила женщина. — Небось, не простудится и без одеяла.

— Надеюсь, он умер не от какой-нибудь заразной болезни? — спросил старик Джо. Он оставил работу и посмотрел на нее.

— Не беспокойтесь, — возразила женщина. — Мне не такое уж удовольствие было находиться с ним. Если бы он умер от такой болезни, я не стала бы долго возиться с ним из-за этого хлама. Разглядывайте сколько угодно, не найдете ни одной дыры, ни одного потертого места. Это самая лучшая и самая тонкая из всех его рубашек. Если бы не я, она так бы и пропала зря!

— Что вы этим хотите сказать? Почему пропала бы? — спросил старик Джо.

— Наверное, ее надели бы на него и похоронили бы в ней, — ответила женщина со смехом. — Да и нашелся такой дурак, который это сделал, но я снова сняла ее. Если коленкор не годится для этого, то на что же он тогда годен! Коленкор очень идет покойнику, и он, надеюсь, не станет хуже в коленкоре, чем в этой рубашке.

Скрудж с ужасом слушал этот разговор. Когда все грабители собрались вокруг своей добычи при тусклом свете лампы старика, он смотрел на них с омерзением и отвращением. Он не чувствовал бы себя лучше, даже если бы сами демоны торговали этим трупом.

— Ха, ха! — смеялась та же женщина, когда старик Джо выложил фланелевый мешок с деньгами и стал считать, сколько приходится каждому. — Вот и развязка! Всю жизнь он жадничал, будто для того, чтобы после смерти дать нам нажиться. Ха, ха, ха!

— Дух, — сказал Скрудж, дрожа всем телом. — Я вижу, вижу. Участь того несчастного может быть и моей. Мне не избежать ее! Но, боже милосердный! Что это?

Он в ужасе отшатнулся, потому что сцена изменилась. Он очутился возле голой кровати без занавесок. На ней, под изорванным одеялом, лежало что-то, и его молчание говорило больше, чем слова.

Комната была такая темная, что ее почти невозможно было рассмотреть. Но Скрудж, подчиняясь какому-то тайному желанию, внимательно разглядывал всё вокруг и старался понять, что это за комната. Бледный свет шел снаружи и падал прямо на кровать. На ней лежал забытый, ограбленный, брошенный труп, которого никто не оплакал.

Скрудж посмотрел на духа. Его неподвижная рука указывала на голову. Покрывало было наброшено так небрежно, что достаточно было легкого прикосновения, и оно упало бы с лица. Скрудж подумал о том, как легко это сделать. Он мучительно хотел сделать это, но не имел сил откинуть покрывало. Так же не имел он сил и прогнать призрак, который стоял рядом с ним.

О, смерть, суровая, ледяная, ужасная, воздвигни здесь свой алтарь! Окружи его таким ужасом, каким только можешь, ибо здесь твое царство! Но по твоей воле не упадет и единый волос с головы человека, заслужившего любовь и почет. Ты не можешь ради своих страшных целей внушить отвращение к чертам его лица. Пусть его рука тяжела и падает, когда ее отпускают. Пусть его сердце не бьется и пульс замер. Эта рука была верная, честная, открытая. Это сердце было правдивое, теплое и нежное. Этот пульс бился по-человечески. Рази, убивай! Ты увидишь, как из ран прольется кровь его добрых дел и вырастит в мире жизнь вечную!

Никто не сказал Скруджу этих слов, но он слышал их, когда смотрел на кровать. Он думал о том, какие были бы первые мысли этого человека, если бы он сейчас встал. Жадность, страсть к деньгам, притеснение ближнего? Поистине, к великолепному концу они привели его!

Он лежал в темном, пустом доме, всеми брошенный. Не было рядом ни одного мужчины, ни одной женщины, ни одного ребенка. Никто не сказал бы: он был добр к нам, и мы заплатим ему тем же. Кошка царапалась в дверь, а под каменным полом, под камином что-то грызли крысы. Почему они так хотели попасть в комнату покойника, почему они были так беспокойны? Об этом Скрудж боялся и думать.

— Дух, — сказал он, — здесь страшно. Поверь, когда мы уйдем отсюда, я не забуду твоего урока. Уйдем отсюда!

Но дух указал на голову трупа.

— Понимаю тебя и сделал бы это, — сказал Скрудж, — но не могу. Не имею силы, дух, не имею.

И снова ему показалось, что призрак смотрит на него.

— Есть ли хоть один человек в городе, который сожалеет о смерти этого несчастного? — спросил Скрудж, изнемогая. — Покажи мне такого, дух.

Призрак на мгновение раскинул перед ним черную мантию, как крыло. Он открыл ее и показал комнату при дневном свете, где была мать с детьми. Она тревожно ждала кого-то. Она ходила взад и вперед по комнате, вздрагивала при малейшем звуке, смотрела то в окно, то на часы. Как она ни старалась, она не могла взяться за шитье. Голоса играющих детей были ей почти невыносимы.

Наконец она услышала давно ожидаемый стук. Она быстро подошла к двери и встретила мужа. Это был еще молодой человек, но на лице его уже были следы усталости, забот и горя. Его лицо светилось какой-то радостью, но он, кажется, стыдился ее и старался подавить.

Он сел за обед, который подогревали для него. После долгого молчания она нежно спросила, какие новости, а он, казалось, не знал, что ответить.

— Хорошие или дурные? — спросила она, чтобы помочь ему.

— Дурные, — ответил он.

— Мы разорены вконец?

— Нет, еще осталась надежда, Каролина.

— Если он смилуется, — сказала пораженная женщина, — то, конечно, еще не всё пропало. Если бы случилось такое чудо, осталась бы некоторая надежда.

— Ему теперь уже не до того: он умер, — сказал ее муж.

По лицу Каролины было видно, что она кроткое, терпеливое существо. И все-таки она не могла скрыть своей радости от этой новости. Но в следующее мгновение она уже раскаялась и подавила голос сердца.

— Значит, это правда — то, что вчера вечером сказала мне эта полупьяная женщина. Я о ней уже рассказывала тебе. Это было, когда я хотела повидаться с ним и попросить отсрочки на неделю. Значит, это была не простая отговорка, не желание отделаться от меня, а чистая правда. Он был не только болен, он лежал при смерти. К кому же перейдет наш долг?

— Я не знаю. Я думаю, мы еще успеем приготовить деньги к сроку. Едва ли новый кредитор будет таким же безжалостным. Мы можем спокойно спать, Каролина.

Да. Как они ни старались скрыть свои чувства, им все-таки стало легче. Притихшие дети собрались в кучку послушать непонятный для них разговор, и лица их повеселели. Смерть этого человека принесла счастье в этот дом. Единственное чувство, которое вызвала эта смерть, было чувство радости.

— Ты хочешь, чтобы эта мрачная комната ушла из моей памяти? — сказал Скрудж. — Тогда покажи мне, дух, такого человека, который сожалел бы о смерти покойника.

Дух повел его по разным знакомым улицам. Скрудж всматривался во всё вокруг и старался найти своего двойника, но нигде не видел его. Они вошли в дом бедняка Крэтчита, где уже однажды были. Мать и дети сидели вокруг огня. Было тихо.

Очень тихо. Маленькие шалуны Крэтчиты сидели в углу тихо и неподвижно, как статуэтки, и смотрели на Петра, который держал перед собой книгу. Мать и дочери шили и тоже были как-то особенно тихи.

«И он взял ребенка и поставил его посреди них».

Где слышал Скрудж эти слова? Не приснились же они ему? Наверное, мальчик прочел их, когда они вошли. Почему же он не продолжает?

Мать положила работу на стол и подняла руки к лицу.

— Этот цвет раздражает мои глаза, — сказала она. — Ах, бедный, маленький Тим! Теперь лучше, — сказала жена Крэтчита. — Я хуже вижу при свечах. Мне очень не хочется, чтобы ваш отец, когда придет домой, заметил, что глаза мои так устали.

— Давно пора ему прийти, — ответил Петр и закрыл книгу. — Мне кажется, что в последние вечера он ходит медленнее, чем обычно.

Снова наступило молчание. Наконец жена Крэтчита сказала твердым веселым голосом, который вдруг оборвался:

— Я знаю, что он… Помню, бывало, и с Тайни-Тимом на плече он ходил быстро.

— И я помню это, — воскликнул Петр.

— И я, — отозвался другой. — Все видели это.

— Но он был очень легкий, — снова начала она, усердно занимаясь работой. — И отец так любил его, что ему было нетрудно его носить. А вот и он!

И она поспешила навстречу маленькому Бобу, закутанному в свой неизменный шарф.

Чай, приготовленный к его возвращению, грелся у камина, и все старались чем-нибудь помочь Бобу. Затем два маленьких Крэтчита забрались к нему на колени. Каждый приложил маленькую щечку к его щеке, как будто говоря: не огорчайся, папа! Боб был очень весел и радостно болтал со всеми. Он увидел на столе работу и похвалил мистрис Крэтчит и девочек за усердие и быстроту. Они, наверное, закончат ее раньше воскресенья.

— Воскресенья! Ты уже был там сегодня, Роберт? — сказала мистрис Крэтчит.

— Да, дорогая, — отозвался Боб. — Жаль, что ты не могла пойти туда. Тебе стало бы легче на сердце при виде зеленой травы, которая выросла на том месте. Да ты еще увидишь его. Я обещал приходить туда каждое воскресенье. Мой бедный мальчик, мое бедное дитя!

Он не мог удержать рыданий. Может быть, он и удержал бы их, да уж слишком они любили друг друга!

Он вышел из комнаты и поднялся по лестнице наверх, в комнату, украшенную по-праздничному. Возле постели ребенка стоял стул, и были заметны следы того, что здесь недавно были люди. Немного успокоившись, Боб сел на стул и поцеловал маленькое личико. Он примирился с тем, что случилось, и спустился вниз успокоенный.

Все придвинулись к камину, и началась беседа. Девочки и мать продолжали работать. Боб рассказывал о необыкновенной доброте племянника Скруджа, которого он видел только один раз.

— Да, только раз, — говорил Боб. — И однако потом он встретил меня на улице и заметил, что я расстроен. Он сразу спросил, что со мной случилось, что так огорчило меня. И я всё рассказал ему, потому что это необыкновенно славный человек. «Я очень сожалею об этом, мистер Крэтчит, — сказал он, — и душевно сочувствую горю вашей доброй супруги». Впрочем, я удивляюсь, откуда он знает всё это?

— Что, мой дорогой?

— Что ты добрая, прекрасная жена!

— Всякий знает это, — сказал Петр.

— Ты сказал хорошо, мой мальчик, — воскликнул Боб. — Надеюсь, это чистая правда. «Сердечно сочувствую вашей доброй жене. Если я могу быть чем-нибудь полезен вам, — сказал он, — то вот мой адрес. Пожалуйста, навестите меня!» Это восхитительно, и прежде всего не потому, что он может нам чем-нибудь помочь. Восхитительна прежде всего его любезность. Он как будто знал нашего Тима и разделял наши чувства.

— Он, вероятно, очень добрый, — сказала мистрис Крэтчит.

— Ты еще больше убедилась бы в этом, дорогая, — ответил Боб, — если бы увидела его и поговорила с ним. Меня, заметь, нисколько не удивит, если он даст Петру лучшее место.

— Слышишь, Петр? — сказала мистрис Крэтчит.

— А потом Петр найдет себе невесту, — воскликнула одна из девочек, — и заведет свой домик.

— Отстань, — ответил Петр с улыбкой.

— Это всё еще в будущем, — сказал Боб. — Для этого еще много времени. Но когда бы мы ни расстались друг с другом, я верю, что ни один из нас не забудет бедного Тима. Не правда ли?

— Никогда, отец, — вскричали все.

— Я знаю, — сказал Боб, — знаю, дорогие мои. Мы вспомним, какой он был кроткий и терпеливый, хотя был еще совсем маленький. И тогда мы не будем ссориться в память о нем, не забудем бедного Тима.

— Никогда, отец, никогда, — снова закричали все.

— Я очень счастлив, — сказал маленький Боб, — я очень счастлив.

Мистрис Крэтчит, дочери и два маленьких Крэтчита поцеловали его, а Петр пожал ему руку.

— Дух, — сказал Скрудж, — мы должны скоро расстаться, я знаю это. Но я не знаю, как это будет. Скажи мне, кто тот покойник?

Дух будущего Рождества снова повел его вперед, как и прежде. Но время, казалось, изменилось: в видениях уже не было никакого порядка, кроме того, что все они были в будущем. Они были среди деловых людей, но там Скрудж не видел своего двойника. Дух упорно, не останавливаясь, шел вперед, будто у него была какая-то цель. Наконец Скрудж попросил его остановиться хотя бы на мгновение.

— Двор, по которому мы мчимся так быстро, был местом, где я долго работал, — сказал Скрудж. — Я вижу дом. Позволь мне посмотреть, что станет со мной в будущем.

Дух остановился, но рука его была протянута в другую сторону.

— Ведь вот дом, — воскликнул Скрудж. — Почему же ты показываешь не на него?

Но рука духа оставалась неподвижной.

Скрудж быстро подошел к окну своей конторы и заглянул в него. Сама комната и ее обстановка были такими же, как прежде. Но человек, который сидел на стуле, был не он. А призрак всё так же указывал в ту же сторону.

Скрудж снова повернулся к нему. Он не понимал, куда и зачем его ведут, но покорился и шел за духом, пока они не дошли до железных ворот.

Кладбище. Здесь под плитой лежал тот несчастный, чье имя Скруджу предстояло узнать. Это было место, достойное его. Оно было окружено домами и заросло сорной травой и другими растениями. Это была трава не жизни, а смерти, и она была сыта соками трупов. Да, поистине достойное место!

Дух стоял посреди могил и указывал на одну из них.

Дрожа всем телом, Скрудж приблизился к ней. Призрак оставался тем же, но Скрудж теперь боялся его. Он видел что-то новое во всей его величественной фигуре.

— Прежде чем я подойду к этому камню, на который ты указываешь, — сказал Скрудж, — ответь мне на один вопрос. Это тени будущих вещей или же тени вещей, которые могут быть?

Дух указал на могилу, возле которой стоял Скрудж.

— Пути жизней человеческих определяют и их конец, — сказал Скрудж. — Но ведь если пути изменятся, то изменится и конец. Скажи, согласуется ли это с тем, что ты показываешь?

Дух по-прежнему не двигался.

Дрожа, Скрудж подполз к могиле, следуя за пальцем духа. На камне заброшенной могилы он прочитал свое имя:

«Эбензар Скрудж».

— Но неужели человек, лежавший на кровати, — я? — воскликнул Скрудж, стоя на коленях.

Палец указывал то на него, то на могилу.

— Нет, дух, нет!

Палец указывал в ту же сторону.

— Дух, — воскликнул Скрудж и крепко схватился за одежду духа, — выслушай меня. Я уже не тот, каким был. Я не хочу быть таким, каким был до встречи с тобой! Зачем ты показываешь всё это, если для меня нет никакой надежды на новую жизнь?

Казалось, рука дрогнула — в первый раз.

— Добрый дух, — продолжал Скрудж, стоя перед ним на коленях. — Ты жалеешь меня. Не лишай же меня веры в то, что я еще могу исправиться и изменить тени, которые ты показал мне!

Добрая рука снова дрогнула.

— Всем сердцем моим я буду чтить Рождество и круглый год буду хранить в сердце память о нем! Я буду жить прошлым, настоящим и будущим! Память о духах всегда будет жива во мне, я не забуду их спасительных уроков. О, скажи мне, что я еще могу стереть надпись на этом камне!

В отчаянии Скрудж схватил руку призрака. Тот старался освободить ее, но Скрудж держал ее настойчиво и крепко. Но дух оттолкнул его от себя. Скрудж протягивал руки в последней мольбе и вдруг заметил какую-то перемену в одежде духа. Дух уменьшился, съежился, и Скрудж увидел столбик своей кровати.

### Glossary

- **биржа**: место, где деловые люди встречаются и заключают сделки.
- **гильдия**: объединение купцов или ремесленников.
- **старый хрыч, допрыгался**: грубо о старике: он дождался плохого конца.
- **двойник**: человек, очень похожий на другого; здесь Скрудж другого времени.
- **вертеп**: здесь очень грязное и плохое место.
- **скупали**: покупали много старых вещей, чтобы потом продать их.
- **поденщица**: женщина, которая работает у других за плату за день.
- **прачка**: женщина, которая стирает чужое белье.
- **гробовщик**: человек, который делает гробы и готовит похороны.
- **скаред**: очень жадный человек.
- **печати**: маленькие вещи, которыми ставят знак на воске на письмах.
- **на роду написано**: так суждено; так обязательно будет в жизни.
- **коленкор**: простая дешевая ткань.
- **отсрочка**: дополнительное время, чтобы вернуть деньги.
- **кредитор**: человек, которому другой должен деньги.

## Строфа V. Эпилог

Да, это был столбик его собственной кровати. И комната была его собственная. Но лучше и радостнее всего было то, что будущее тоже принадлежало ему. Он мог загладить свое прошлое.

— Я буду жить прошлым, настоящим и будущим! — повторял Скрудж, слезая с кровати. — В моей душе всегда будет живо воспоминание о всех трех духах. О, Яков Марли! Да будут благословенны Небо и Рождество! Я говорю это на коленях, старый Марли, на коленях!

Он был так взволнован и так хотел скорее исполнить свои добрые намерения, что голос почти не слушался его. Лицо его было мокрым от слез, ведь он так горько плакал во время борьбы с духом.

— Они целы! — вскричал Скрудж и схватился за одну из занавесок кровати. — Всё цело — я их увижу, — всего того, что могло быть, не будет! Я верю в это!

Он хотел одеться, но надевал одежду наизнанку, чуть не рвал ее, забывал, где что положил, — делал всякие дикие вещи.

— Я не знаю, что делать! — вскричал Скрудж, смеясь и плача и возясь со своими чулками, точно Лаокоон со змеями. — Я легок, как перо, счастлив, как ангел, весел, как школьник! Голова кружится, как у пьяного. С радостью всех! С праздником! Счастливого Нового года всему миру! Ура! Ура!

Он вприпрыжку вбежал в приемную и остановился, совсем задыхаясь.

— Вот и кастрюлька с овсянкой! — вскричал он, вертясь перед камином. — Вот дверь, через которую вошел дух Якова Марли! Вот окно, в которое я смотрел на летающих духов. Всё как и должно быть, всё, что было, — было. Ха, ха, ха!

Он смеялся. И для человека, который не смеялся столько лет, этот смех был великолепен, чудесен. Он обещал чистую, непрерывную радость.

— Но какое число сегодня? — сказал Скрудж. — Долго ли я был среди духов? Не знаю, ничего не знаю. Я точно младенец. Да ничего, это не беда! Пусть лучше я буду младенцем! Ура! Ура! Ура!

Громкий, веселый звон церковных колоколов вывел его из восторга. Такого звона он никогда раньше не слышал. Бим, бом, бам. Дон, динь, дон! Бим, бом, бам. О, радость, радость!

Он подбежал к окну, открыл его и высунул голову. Ни тумана, ни мглы! Ярко, светло, радостно, весело, бодро и холодно! Мороз, от которого играет кровь! Золотой блеск солнца! Безоблачное небо, свежий сладкий воздух, веселые колокола! Как чудесно хорошо! Как великолепно всё!

— Какой день сегодня? — воскликнул Скрудж, обращаясь к мальчику в праздничном костюме, который засмотрелся на него.

— Что? — спросил сильно удивленный мальчик.

— Какой у нас сегодня день, мой друг? — спросил Скрудж.

— Сегодня? — ответил мальчик. — Вот тебе раз! Рождество, конечно!

— Рождество! — сказал Скрудж самому себе. — Значит, я не пропустил его. Духи всё сделали в одну ночь. Они всё могут, всё, что захотят. Разумеется, всё. Ура, дорогой друг.

— Ура! — отозвался мальчик.

— Знаешь ли ты лавку на углу, на соседней улице, где торгуют битой птицей? — спросил Скрудж.

— Еще бы не знать! — ответил мальчик.

— Умник! — сказал Скрудж. — Замечательный мальчик! Так вот, не знаешь ли ты, продана или нет индейка, которая висела там вчера? Та, что получила приз на выставке? Не маленькая индейка, а большая, самая большая?

— Это та, что с меня величиной? — спросил мальчик.

— Какой удивительный ребенок! — сказал Скрудж. — Приятно говорить с ним! Да, именно та, дружок!

— Нет, еще не продана, — сказал мальчик.

— Да? — воскликнул Скрудж. — Ну, так ступай и купи ее.

— Вы шутите?

— Нет-нет, — сказал Скрудж. — Нисколько. Ступай и купи ее. И скажи, чтобы ее принесли сюда, а там я скажу, куда ее отнести. Вернись сюда вместе с приказчиком, который понесет индейку. За работу получишь шиллинг. А если вернешься раньше, чем через пять минут, я дам тебе полкроны.

Мальчик полетел, как стрела из лука, да так быстро, как не пустил бы ее и самый искусный стрелок.

— Я пошлю ее Бобу Крэтчиту, — прошептал Скрудж, потирая руки и заливаясь смехом. — И он так и не узнает, кто ее прислал. Она вдвое больше Тайни-Тима. Джо Миллер никогда бы не придумал такой штуки — послать Бобу индейку!

Почерк, которым он писал адрес, был нетвердым. Написав кое-как, Скрудж спустился по лестнице, чтобы открыть дверь и встретить лавочника. Он остановился и ждал его. Молоток попался ему на глаза.

— Всю жизнь буду любить его! — воскликнул Скрудж и потрепал его. — А прежде я почти не замечал его. Какое честное выражение лица! Удивительный молоток! А вот и индейка! Ура! Как поживаете? С праздником!

Ну и индейка! Вряд ли эта птица могла стоять на ногах. Они мгновенно переломились бы, как палочки сургуча!

— Да, ее невозможно будет отнести в Камден-Таун! — воскликнул Скрудж. — Придется нанять извозчика.

Со смехом говорил он это, со смехом платил за индейку, со смехом отдал деньги извозчику, со смехом наградил мальчика. И всё это кончилось таким припадком хохота, что он должен был сесть на стул. Он едва дышал и хохотал до слез, до колик.

Побриться теперь, когда так сильно дрожали руки, было нелегко. Бритье требует внимания, даже когда вы совершенно спокойны. Ну, и это не беда: если он срежет кончик носа, можно будет наложить кусочек липкого пластыря, и дело в шляпе!

Скрудж надел самое лучшее платье и вышел наконец на улицу. Толпа людей двигалась так же, как и во время его странствий с духом нынешнего Рождества. Заложив руки за спину, Скрудж с радостной улыбкой смотрел на каждого. Выражение его лица было таким приветливым, что трое добродушных прохожих сказали ему: «Доброго утра, сэр! С праздником!» Потом Скрудж часто говорил, что из всего, что он когда-либо слышал, это было самое радостное.

Он прошел несколько шагов и встретил пожилого представительного господина. Этот господин приходил вчера в его контору и сказал ему: «Скрудж и Марли, не так ли?» Что-то кольнуло Скруджа в сердце, когда он подумал, как тот на него посмотрит. Но он отлично знал теперь, что надо делать, и прямо подошел к нему.

— Дорогой сэр, — сказал Скрудж, ускорив шаги и взяв господина под руку. — Как поживаете? Думаю, что вы поработали успешно. Как это хорошо с вашей стороны. Поздравляю вас с праздником!

— Мистер Скрудж?

— Да, — ответил Скрудж. — Меня зовут Скруджем, но я боюсь, что это неприятно вам. Позвольте попросить у вас извинения. Будьте так добры… — И тут Скрудж шепнул ему что-то на ухо.

— Боже мой! — воскликнул господин, с трудом переводя дух. — Вы не шутите, дорогой Скрудж?

— Нет, нет, — сказал Скрудж. — И ни полушки менее! За мной много долгов, и я хочу теперь расплатиться с ними. Прошу вас!

— Дорогой сэр! — сказал господин и пожал ему руку. — Не знаю, как и благодарить вас за такую щедрость.

— Ни слова больше, пожалуйста, — быстро возразил Скрудж. — Не откажитесь навестить меня. Навестите? Да?

— С удовольствием! — воскликнул господин. По его тону было ясно, что он исполнит свое обещание.

— Благодарю вас, — сказал Скрудж. — Я многим обязан вам. Бесконечно благодарен вам.

Он зашел в церковь, а потом бродил по улицам и смотрел на людей, которые торопливо ходили взад и вперед. Он заговаривал с нищими, ласково гладил детей по голове, заглядывал в кухни и в окна домов. И всё это доставляло ему радость. Он никогда и во сне не думал, что такая прогулка может доставить столько радости! В полдень он направился к дому своего племянника.

Но прежде чем он решился постучать и войти, он раз двенадцать прошел мимо двери. Наконец он быстро схватился за молоток.

— Дома ли хозяин, милая? — сказал он горничной. — Какая вы славная! Просто прелесть!

— Дома, сэр.

— А где, милая моя?

— Он в столовой, сэр, вместе с барыней. Я провожу вас, если вам угодно.

— Благодарю. Он знает меня, — сказал Скрудж и взялся за дверь в столовую.

Он тихо открыл ее и украдкой заглянул в комнату. Хозяева осматривали обеденный стол, накрытый очень парадно. Ведь молодые в этом отношении очень строги и очень любят, чтобы всё было как у людей.

— Фред, — сказал Скрудж.

Батюшки мои, как вздрогнула при этих словах его племянница! Он совершенно забыл, что она сидела в углу, поставив ноги на скамейку. Иначе он не сказал бы этого.

— С нами крестная сила! — воскликнул и Фред. — Кто это?

— Это я. Твой дядя Скрудж. Я пришел обедать. Можно войти, Фред?

Можно ли войти! Ему чуть не оторвали руку! Не прошло и пяти минут, как Скрудж почувствовал себя совсем как дома. Нельзя было и представить более радушного приема. И племянница не отставала в любезности от мужа. Не менее любезны были и Топпер, и полная девушка, сестра племянницы, которые пришли вслед за Скруджем. Не менее любезны были и все остальные гости. Какая славная собралась компания! Какие начались игры! Какая царила радость, какое согласие!

На следующее утро Скрудж рано пришел в свою контору. О да, очень рано! Непременно надо было прийти раньше Боба Крэтчита и поймать его на опоздании. Этого он хотел больше всего — и так оно и вышло. Да. Часы пробили девять. Боба нет. Прошло еще четверть часа. Боба нет. Он опоздал на целых восемнадцать с половиной минут! Скрудж сидел, широко открыв дверь, чтобы видеть, как Боб войдет в свою каморку.

Прежде чем открыть дверь, Боб снял шляпу, а затем и шарф. В одно мгновение он был на своем стуле и заскрипел пером с необыкновенной быстротой.

— Гм! — проворчал Скрудж, стараясь говорить своим обычным голосом. — Что значит, что вы являетесь в такую пору?

— Я очень огорчен, сэр, — сказал Боб. — Я опоздал.

— Опоздал? Я думаю! Потрудитесь подойти сюда, сэр. Прошу вас!

— Это случается только раз в год, — сказал Боб, выходя из каморки. — Этого больше не повторится. Вчера я немного засиделся, сэр.

— А я, мой друг, хочу сказать вам следующее, — сказал Скрудж. — Я не могу больше терпеть этого. А потому… — Он соскочил со стула и так толкнул Боба в грудь, что тот отшатнулся назад, в свою каморку. — …я прибавляю вам жалования!

Боб задрожал и потянулся к столу, к линейке. У него мелькнула мысль ударить ею Скруджа и схватить его. А потом позвать на помощь людей со двора и отправить его в сумасшедший дом.

— С праздником! С радостью, Боб! — сказал Скрудж так серьезно, что нельзя было сомневаться, и потрепал его по плечу. — С праздником, дорогой мой, но не таким, какие я устраивал вам раньше. Я прибавлю вам жалованья и постараюсь помочь вашей бедной семье. Об этом мы еще поговорим сегодня после обеда за чашкой дымящегося пунша. Прибавьте огня и купите другой ящик для угля. И не ждите, Боб Крэтчит, не ждите ни минуты!

Скрудж сдержал свое слово. Он сделал гораздо больше того, что обещал. Для Тайни-Тима, который остался жив, он стал вторым отцом.

Он стал совершенно другим — добрым другом, добрым хозяином и добрым человеком. Таким добрым, какого вряд ли знал какой-нибудь добрый старый город в доброе старое время.

Некоторые смеялись, видя эту перемену, но он мало обращал на них внимания. Он был достаточно мудр и знал, что на земле немало людей, которые сначала смеются над всем хорошим. Он знал, что такие люди всё равно будут смеяться. И он думал, что пусть лучше смеются на здоровье, чем плачут. Ему было достаточно того, что у него самого было радостно и легко на душе.

Больше он уже не встречался с духами, но всю свою дальнейшую жизнь помнил о них. Про него говорили, что он, как никто, встречает праздник Рождества. И хорошо, если бы так говорили о каждом из нас, да, о каждом из нас! И да благословит Господь каждого из нас, как говорил Тайни-Тим.

### Glossary

- **загладить**: исправить то плохое, что сделал раньше.
- **наизнанку**: внутренней стороной наружу.
- **Лаокоон**: герой старой греческой легенды, которого душили огромные змеи.
- **вприпрыжку**: легко, с прыжками, как бегают дети.
- **приемная**: здесь гостиная Скруджа.
- **овсянка**: каша из овса.
- **битая птица**: убитые куры, гуси, индейки, которых продают для еды.
- **приказчик**: человек, который работает в лавке и продает товары.
- **Джо Миллер**: английский актер, известный своими шутками.
- **сургуч**: твердое вещество, которым закрывали письма.
- **извозчик**: человек, который возит людей и вещи за деньги.
- **дело в шляпе**: всё хорошо, всё получилось.
- **полушка**: очень маленькая монета; «ни полушки» значит «совсем ничего».
- **С нами крестная сила!**: так восклицают от сильного удивления или страха.
- **каморка**: маленькая темная комната.