# Муму. Ася (уровень B1) *Иван Тургенев* ## Муму На одной из далёких улиц Москвы стоял серый дом с белыми колоннами, антресолью и кривым балконом. В этом доме когда-то жила барыня, вдова. Вокруг неё было много дворни. Сыновья её служили в Петербурге, дочери вышли замуж. Она редко выезжала из дома и одиноко доживала последние годы своей скупой и скучающей старости. День её жизни, нерадостный и ненастный, давно прошёл. Но и вечер её был чернее ночи. Среди всей её челяди самым замечательным человеком был дворник Герасим. Это был мужчина очень большого роста, с фигурой богатыря, глухонемой от рождения. Барыня взяла его из деревни. Там он жил один, в маленькой избушке, отдельно от братьев. Он считался едва ли не самым исправным тягловым мужиком. Он обладал необыкновенной силой и работал за четверых. Дело у него шло легко. Весело было смотреть, как он пахал. Он налегал огромными ладонями на соху, и казалось, что он один, без помощи лошадки, разрезает упругую грудь земли. На Петров день он так сильно махал косой, что мог бы срезать с корней молодой берёзовый лес. А как быстро и без остановки он молотил цепом длиной в три аршина! Длинные и твёрдые мышцы на его плечах опускались и поднимались, как рычаг. Он всё время молчал, и от этого его неустанная работа казалась торжественной и важной. Славный он был мужик, и если бы не его несчастье, любая девка охотно вышла бы за него замуж… Но вот Герасима привезли в Москву. Ему купили сапоги, сшили кафтан на лето, а на зиму тулуп. Ему дали в руки метлу и лопату и сделали его дворником. Сначала новая жизнь ему очень не понравилась. С детства он привык к работе в поле, к деревенской жизни. Несчастье отделило его от других людей, и он вырос немой и могучий, как дерево растёт на богатой земле… В городе он не понимал, что с ним происходит. Он скучал и удивлялся. Так удивляется молодой, здоровый бык, которого только что взяли с поля. Там сочная трава росла ему до живота. Его взяли и поставили на вагон железной дороги. И вот его толстое тело обдаёт то дымом с искрами, то волнистым паром. Его мчат, мчат со стуком и визгом, а куда мчат — Бог знает! Работа на новом месте казалась Герасиму шуткой после тяжёлого крестьянского труда. За полчаса у него всё было готово. Тогда он останавливался посреди двора и смотрел с открытым ртом на всех, кто проходил мимо. Он как будто хотел узнать от них, что означает его странное положение. Или вдруг он уходил куда-нибудь в угол, далеко бросал метлу и лопату и бросался на землю лицом. Целые часы он лежал на груди неподвижно, как пойманный зверь. Но человек ко всему привыкает, и Герасим наконец привык к городской жизни. Дела у него было немного. Он должен был содержать двор в чистоте и два раза в день привозить бочку с водой. Ещё он носил и колол дрова для кухни и дома. А кроме того, он не пускал чужих и ночью сторожил дом. И надо сказать, он старательно делал свою работу. На дворе у него никогда не лежало ни щепок, ни мусора. Ему дали разбитую лошадь-водовозку. Если в грязную погоду она застревала где-нибудь с бочкой, он только двигал плечом. И с места сходила не только телега, но и сама лошадь. Когда он колол дрова, топор звенел, как стекло, и во все стороны летели осколки и поленья. А что касается чужих, то однажды ночью он поймал двух воров и стукнул их лбами друг о друга. Он так их стукнул, что в полицию их потом можно было уже не вести. После этого все в округе стали очень уважать его. Даже днём прохожие махали на грозного дворника руками и кричали на него, как будто он мог слышать. А ведь это были совсем не воры, а просто незнакомые люди. Со всей остальной челядью Герасим был не то чтобы в дружбе — его немного боялись. Но он был с ними близок и считал их своими. Они объяснялись с ним знаками, и он их понимал и точно выполнял все приказания. Но свои права он тоже знал, и никто не смел садиться на его место за столом. Вообще Герасим был строгий и серьёзный человек и во всём любил порядок. Даже петухи при нём не смели драться, а то беда! Увидит — сразу схватит за ноги, покрутит раз десять в воздухе, как колесо, и бросит в разные стороны. На дворе у барыни были также гуси. Но гусь, как известно, птица важная и рассудительная. Герасим чувствовал к ним уважение, ухаживал за ними и кормил их. Он и сам был похож на степенного гусака. Ему дали каморку над кухней. Он устроил её сам, по своему вкусу. Он сделал себе кровать из дубовых досок на четырёх чурбанах — настоящую богатырскую кровать. На неё можно было положить сто пудов, и она бы не прогнулась. Под кроватью стоял крепкий сундук. В углу стоял такой же крепкий столик, а рядом со столиком — стул на трёх ножках. Стул был такой прочный и низкий, что сам Герасим, бывало, поднимет его, уронит и усмехнётся. Каморка запиралась на замок, похожий на калач, только чёрный. Ключ от этого замка Герасим всегда носил с собой на поясе. Он не любил, когда к нему приходили. Так прошёл год, и в конце этого года с Герасимом случилось небольшое происшествие. Старая барыня, у которой он служил дворником, во всём следовала старым обычаям и держала много слуг. В доме у неё были не только прачки, швеи, столяры, портные и портнихи. Был даже один шорник, который считался также ветеринарным врачом и лекарем для людей. Был домашний лекарь для самой госпожи. И был, наконец, один башмачник по имени Капитон Климов, горький пьяница. Климов считал себя обиженным человеком, которого не оценили по достоинству. Он считал себя образованным и столичным человеком. Такому человеку, думал он, не место в Москве, без дела, в какой-то глуши. И если он пил, то пил именно от горя. Так он сам говорил, медленно и стуча себя в грудь. Однажды барыня заговорила о нём со своим главным дворецким Гаврилой. Судя только по его жёлтым глазкам и утиному носу, сама судьба, казалось, назначила этому человеку быть начальником. Барыня жалела об испорченной нравственности Капитона, которого только накануне нашли где-то на улице. — А что, Гаврила, — вдруг сказала она, — не женить ли нам его, как ты думаешь? Может, он остепенится. — Отчего же не женить-с! Можно-с, — ответил Гаврила, — и очень даже будет хорошо-с. — Да. Только кто за него пойдёт? — Конечно-с. А впрочем, как вам будет угодно-с. Всё же он, так сказать, на что-нибудь может пригодиться. Его ведь из своих людей не выбросишь. — Кажется, ему Татьяна нравится? Гаврила хотел что-то возразить, но сжал губы. — Да!.. Пусть посватается к Татьяне, — решила барыня и с удовольствием понюхала табачок. — Слышишь? — Слушаю-с, — сказал Гаврила и вышел. Гаврила вернулся в свою комнату. Она находилась во флигеле и была почти вся заставлена сундуками, окованными железом. Сначала Гаврила выслал вон свою жену, потом сел к окну и задумался. Неожиданное приказание барыни, видимо, его озадачило. Наконец он встал и велел позвать Капитона. Капитон явился… Но прежде чем мы передадим читателям их разговор, полезно рассказать в нескольких словах, кто была эта Татьяна. Именно на ней должен был жениться Капитон. И надо объяснить, почему приказание барыни смутило дворецкого. Татьяна, как мы уже сказали, работала прачкой. Впрочем, она была искусной и опытной прачкой, и ей давали только тонкое бельё. Это была женщина лет двадцати восьми, маленькая, худая, светловолосая, с родинками на левой щеке. На Руси родинки на левой щеке считаются плохой приметой: они предсказывают несчастную жизнь… Татьяна и вправду не могла похвалиться своей судьбой. С ранней молодости с ней обращались очень сурово. Работала она за двоих, а ласки никогда не видела. Одевали её плохо, жалованье она получала самое маленькое. Родных у неё, можно сказать, не было. Один старый ключник, которого оставили в деревне как негодного, был ей дядей. Другие дяди у неё были простыми мужиками — вот и всё. Когда-то она считалась красавицей, но красота её очень скоро прошла. Характер у неё был очень тихий, или, лучше сказать, запуганный. К самой себе она была совершенно равнодушна, а других смертельно боялась. Она думала только о том, как бы кончить работу вовремя. Она никогда ни с кем не говорила и дрожала при одном имени барыни, хотя та её почти не знала в лицо. Когда Герасима привезли из деревни, она чуть не умерла от ужаса при виде его огромной фигуры. Она всячески старалась не встречаться с ним. Когда ей случалось пробегать мимо него из дома в прачечную, она даже закрывала глаза. Герасим сначала не обращал на неё особого внимания. Потом он стал посмеиваться, когда она ему попадалась. Потом начал заглядываться на неё и наконец совсем не сводил с неё глаз. Она ему полюбилась. Кротким ли выражением лица, робостью ли движений — Бог его знает! Вот однажды она шла по двору и осторожно несла на растопыренных пальцах накрахмаленную кофту барыни… Вдруг кто-то сильно схватил её за локоть. Она обернулась и вскрикнула: за ней стоял Герасим. Глупо смеясь и ласково мыча, он протягивал ей пряничного петушка с золотом на хвосте и крыльях. Она хотела отказаться, но он силой сунул его ей прямо в руку, покачал головой и пошёл прочь. Потом он обернулся и ещё раз промычал ей что-то очень дружелюбное. С того дня он не давал ей покоя. Куда бы она ни пошла, он уже тут как тут: идёт ей навстречу, улыбается, мычит, машет руками. То вдруг вытащит из-за пазухи ленту и сунет ей, то метлой перед ней пыль расчистит. Бедная девка просто не знала, как ей быть и что делать. Скоро весь дом узнал о выходках немого дворника. На Татьяну посыпались насмешки, шуточки, колкие слова. Над Герасимом, однако, смеяться решались не все: он не любил шуток. Да и её при нём оставляли в покое. Хотела она этого или нет, а девка попала под его защиту. Как все глухонемые, он был очень догадлив и очень хорошо понимал, когда смеются над ним или над ней. Однажды за обедом кастелянша, начальница Татьяны, начала к ней придираться. Она довела бедную до того, что та не знала, куда глаза девать, и чуть не плакала от обиды. Герасим вдруг приподнялся, протянул свою огромную руку и положил её на голову кастелянши. Он посмотрел ей в лицо с такой мрачной яростью, что она так и пригнулась к столу. Все замолчали. Герасим снова взял ложку и продолжал есть щи. «Вишь, глухой чёрт, леший!» — тихо проворчали все, а кастелянша встала и ушла в девичью. А в другой раз Капитон, тот самый Капитон, о котором мы только что говорили, разговорился с Татьяной. Герасим заметил, что он говорит с ней как-то слишком любезно. Он подозвал Капитона к себе пальцем и отвёл в каретный сарай. Там он взял за конец дышло, которое стояло в углу, и слегка, но со значением погрозил ему. С тех пор никто уже не заговаривал с Татьяной. И всё это сходило ему с рук. Правда, кастелянша, как только прибежала в девичью, тотчас упала в обморок. И вообще она действовала так искусно, что в тот же день рассказала барыне о грубом поступке Герасима. Но странная старуха только рассмеялась. К сильной обиде кастелянши, она несколько раз заставила её повторить, как он пригнул её своей тяжёлой ручкой. А на другой день она послала Герасиму целковый. Она была к нему добра, потому что он был верный и сильный сторож. Герасим порядочно её боялся, но всё-таки надеялся на её милость. Он уже собирался пойти к ней и попросить разрешения жениться на Татьяне. Он ждал только нового кафтана, который обещал ему дворецкий, чтобы явиться перед барыней в приличном виде. И вдруг этой самой барыне пришла в голову мысль выдать Татьяну за Капитона. Читатель теперь легко сам поймёт, почему дворецкий Гаврила смутился после разговора с госпожой. «Госпожа, — думал он, сидя у окна, — конечно, хорошо относится к Герасиму. (Гаврила хорошо это знал и потому сам ему уступал.) Всё же он существо бессловесное. Не докладывать же госпоже, что вот Герасим, мол, за Татьяной ухаживает. Да и в конце концов, оно и справедливо: какой он муж? А с другой стороны, что будет, если этот леший, прости Господи, узнает, что Татьяну выдают за Капитона? Он ведь всё в доме переломает, ей-ей. Ведь с ним не договоришься. Ведь его, чёрта такого, согрешил я, грешный, никак не уговоришь… право!..» Появление Капитона прервало мысли Гаврилы. Легкомысленный башмачник вошёл, заложил руки за спину и развязно прислонился к углу стены у двери. Он поставил правую ножку крест-накрест перед левой и тряхнул головой. «Вот, мол, я. Что вам нужно?» Гаврила посмотрел на Капитона и застучал пальцами по оконной раме. Капитон только немного прищурил свои оловянные глазки, но не опустил их. Он даже слегка усмехнулся и провёл рукой по своим белёсым волосам, которые торчали во все стороны. «Ну да, я, мол, я. Чего глядишь?» — Хорош, — сказал Гаврила и помолчал. — Хорош, нечего сказать! Капитон только дёрнул плечиками. «А ты небось лучше?» — подумал он про себя. — Ну, посмотри на себя, ну, посмотри, — продолжал с упрёком Гаврила, — ну, на кого ты похож? Капитон спокойно оглядел свой потёртый и рваный сюртук, свои штаны с заплатами. С особым вниманием он осмотрел свои дырявые сапоги. Особенно тот сапог, на носок которого так красиво опиралась его правая ножка. Потом он снова уставился на дворецкого. — А что-с? — Что-с? — повторил Гаврила. — Что-с? Ты ещё говоришь: что-с? На чёрта ты похож, согрешил я, грешный, вот на кого ты похож. Капитон быстро замигал глазками. «Ругайтесь, мол, ругайтесь, Гаврила Андреич», — подумал он опять про себя. — Ведь вот ты опять пьян был, — начал Гаврила, — ведь опять? А? Ну, отвечай же. — По слабости здоровья спиртным напиткам подвергался действительно, — ответил Капитон. — По слабости здоровья!.. Мало тебя наказывают — вот что. А ведь в Питере ещё учился… Многому ты выучился! Только хлеб даром ешь. — В этом случае, Гаврила Андреич, один мне судья: сам Господь Бог — и больше никого. Он один знает, каков я человек на сем свете суть и точно ли даром хлеб ем. А что касается в соображении до пьянства, то и тут виноват не я, а более один товарищ. Сам же он меня уговорил, да и сполитиковал, ушёл то есть, а я… — А ты остался, гусь, на улице. Ах ты, гуляка! Ну, да дело не в том, — продолжал дворецкий, — а вот в чём. Барыне… — тут он помолчал, — барыне угодно, чтобы ты женился. Слышишь? Оне полагают, что ты, когда женишься, остепенишься. Понимаешь? — Как не понимать-с. — Ну, да. По-моему, лучше бы тебя хорошенько в руки взять. Ну, да это уж их дело. Что ж? Ты согласен? Капитон широко улыбнулся. — Женитьба дело хорошее для человека, Гаврила Андреич. И я, с своей стороны, с очень моим приятным удовольствием. — Ну, да, — ответил Гаврила и подумал про себя: «Нечего сказать, аккуратно говорит человек». — Только вот что, — продолжал он вслух, — невесту тебе нашли неудачную. — А какую, позвольте полюбопытствовать?.. — Татьяну. — Татьяну? И Капитон вытаращил глаза и отошёл от стены. — Ну, чего ж ты испугался?.. Разве она тебе не нравится? — Какое не нравится, Гаврила Андреич! Девка она ничего, работница, смирная девка… Да ведь вы сами знаете, Гаврила Андреич, ведь тот-то, леший, кикимора степная, ведь он за ней… — Знаю, брат, всё знаю, — с досадой прервал его дворецкий, — да ведь… — Да помилуйте, Гаврила Андреич! Ведь он меня убьёт, ей-Богу, убьёт, как муху какую-нибудь прихлопнет. Ведь у него рука, вы извольте сами посмотреть, что у него за рука. Ведь у него просто Минина и Пожарского рука. Ведь он глухой, бьёт и не слышит, как бьёт! Словно во сне кулачищами машет. И остановить его нет никакой возможности. Почему? Потому что, вы сами знаете, Гаврила Андреич, он глух и вдобавку глуп, как пятка. Ведь это какой-то зверь, идол, Гаврила Андреич, — хуже идола… осина какая-то. За что же я теперь от него страдать должен? Конечно, мне теперь всё нипочём: человек привык, всё вытерпел, промаслился, как коломенский горшок. Всё же я, однако, человек, а не какой-нибудь, в самом деле, ничтожный горшок. — Знаю, знаю, не расписывай… — Господи Боже мой! — с жаром продолжал башмачник. — Когда же конец? Когда, Господи! Горемыка я, горемыка несчастная! Судьба-то, судьба-то моя, подумаешь! В молодые годы был я бит от немца-хозяина, в лучший сустав жизни моей бит от своего же брата. И наконец, в зрелые годы вот до чего дослужился… — Эх ты, мочальная душа, — сказал Гаврила. — Чего попусту болтаешь, право! — Как чего, Гаврила Андреич! Не побоев я боюсь, Гаврила Андреич. Пусть бы господин наказал меня в стенах, а при людях поздоровался со мной, и всё я в числе человеков. А тут ведь от кого приходится… — Ну, пошёл вон, — нетерпеливо перебил его Гаврила. Капитон отвернулся и побрёл к двери. — А представь, что его бы не было, — крикнул ему вслед дворецкий, — ты-то сам согласен? — Изъявляю, — ответил Капитон и вышел. Красноречие не покидало его даже в самых трудных случаях. Дворецкий несколько раз прошёлся по комнате. — Ну, позовите теперь Татьяну, — сказал он наконец. Через несколько мгновений Татьяна вошла почти неслышно и остановилась у порога. — Что прикажете, Гаврила Андреич? — сказала она тихим голосом. Дворецкий внимательно посмотрел на неё. — Ну, — сказал он, — Танюша, хочешь замуж? Барыня тебе жениха нашла. — Слушаю, Гаврила Андреич. А кого они мне в женихи назначают? — нерешительно добавила она. — Капитона, башмачника. — Слушаю-с. — Он легкомысленный человек, это точно. Но госпожа в этом случае на тебя надеется. — Слушаю-с. — Одна беда… ведь этот глухарь, Гераська, он ведь за тобой ухаживает. И чем ты этого медведя к себе приворожила? А ведь он убьёт тебя, пожалуй, такой медведь… — Убьёт, Гаврила Андреич, непременно убьёт. — Убьёт… Ну, это мы увидим. Как это ты говоришь: убьёт! Разве он имеет право тебя убивать, посуди сама. — А не знаю, Гаврила Андреич, имеет ли, нет ли. — Вот какая! Ведь ты ему этак ничего не обещала… — Что изволите-с? Дворецкий помолчал и подумал: «Безответная ты душа!» — Ну, хорошо, — добавил он, — мы ещё поговорим с тобой, а теперь иди, Танюша. Я вижу, ты и правда смиренная. Татьяна повернулась, легко оперлась о дверной косяк и ушла. «А может быть, барыня завтра и забудет об этой свадьбе, — подумал дворецкий. — Что это я разволновался? Этого озорника мы скрутим. Если что — в полицию сообщим…» — Устинья Фёдоровна! — громко крикнул он своей жене. — Поставьте-ка самоварчик, моя почтенная… Татьяна почти весь тот день не выходила из прачечной. Сначала она немного поплакала, потом вытерла слёзы и снова принялась за работу. Капитон до поздней ночи сидел в трактире с каким-то приятелем мрачного вида. Он подробно рассказывал ему, как жил в Питере у одного барина. Этот барин, по его словам, всем был бы хорош, да за порядком следил. И притом была у него одна маленькая ошибка: он много пил. А что до женского пола, то просто во все качества доходил… Мрачный товарищ только поддакивал. Но вот Капитон объявил, что по одному случаю должен завтра же наложить на себя руки. Тогда мрачный товарищ заметил, что пора спать. И они разошлись грубо и молча. Между тем надежды дворецкого не сбылись. Мысль о свадьбе Капитона так заняла барыню, что она даже ночью говорила только об этом. Говорила она с одной из своих компаньонок. Эту компаньонку держали в доме только на случай бессонницы. И, как ночной извозчик, она спала днём. Когда после чая Гаврила вошёл к барыне с докладом, она сразу спросила: а что наша свадьба, идёт? Он, разумеется, ответил, что идёт как нельзя лучше и что Капитон сегодня же придёт к ней с поклоном. Барыне что-то нездоровилось, и она недолго занималась делами. Дворецкий вернулся к себе в комнату и созвал совет. Дело действительно требовало особого обсуждения. Татьяна, конечно, не спорила. Но Капитон объявлял при всех, что у него одна голова, а не две и не три… Герасим сурово и быстро поглядывал на всех и не отходил от девичьего крыльца. Казалось, он догадывался, что против него затевается что-то недоброе. Среди собравшихся был старый буфетчик по прозвищу дядя Хвост. Все с почтением просили у него совета, хотя слышали от него только: «вот оно как» да «да, да, да». Они начали с того, что на всякий случай заперли Капитона в чуланчике с водоочистительной машиной. Потом стали крепко думать. Конечно, легко было применить силу. Но Боже сохрани! Будет шум, барыня забеспокоится — беда! Что делать? Думали, думали и наконец придумали. Не раз замечали, что Герасим терпеть не мог пьяниц… Бывало, он сидел за воротами, а мимо него неверными шагами проходил какой-нибудь пьяный человек с козырьком фуражки на ухе. И он всякий раз с негодованием отворачивался. Решили научить Татьяну, чтобы она притворилась пьяной и прошла, шатаясь, мимо Герасима. Бедная девка долго не соглашалась, но её уговорили. К тому же она сама видела, что иначе не избавится от своего поклонника. Она пошла. Капитона выпустили из чуланчика: дело всё-таки касалось и его. Герасим сидел на каменном столбике у ворот и тыкал лопатой в землю… Из-за всех углов, из-за штор на окнах на него смотрели… Хитрость удалась как нельзя лучше. Увидев Татьяну, он сначала, как обычно, с ласковым мычаньем закивал головой. Потом он вгляделся, уронил лопату, вскочил, подошёл к ней и придвинул своё лицо к самому её лицу… От страха она зашаталась ещё сильнее и закрыла глаза… Он схватил её за руку, быстро потащил через весь двор и вошёл с ней в комнату, где сидел совет. Там он толкнул её прямо к Капитону. Татьяна так и замерла от страха… Герасим постоял, посмотрел на неё, махнул рукой, усмехнулся и пошёл тяжёлыми шагами в свою каморку… Целые сутки он оттуда не выходил. Форейтор Антипка рассказывал потом, что видел его сквозь щёлку. Герасим сидел на кровати, приложив к щеке руку, и тихо, мерно, только изредка мыча, пел. То есть он покачивался, закрывал глаза и встряхивал головой, как ямщики или бурлаки, когда тянут свои печальные песни. Антипке стало страшно, и он отошёл от щели. Когда на другой день Герасим вышел из каморки, особой перемены в нём нельзя было заметить. Он только стал как будто мрачнее, а на Татьяну и на Капитона не обращал никакого внимания. В тот же вечер они оба с гусями под мышкой пошли к барыне, а через неделю поженились. В самый день свадьбы Герасим ни в чём не изменил своего поведения. Только с реки он приехал без воды: по дороге он как-то разбил бочку. А на ночь в конюшне он так старательно чистил и тёр свою лошадь, что она шаталась, как травинка на ветру. Она переваливалась с ноги на ногу под его железными кулаками. Всё это происходило весной. Прошёл ещё год. За это время Капитон окончательно спился. Как человек совсем ни на что не годный, он был отправлен с обозом в дальнюю деревню вместе с женой. В день отъезда он сначала очень храбрился. Он уверял, что нигде не пропадёт, куда бы его ни послали. Хоть туда, где бабы рубахи моют, а вальки на небо кладут! Но потом он пал духом и стал жаловаться, что его везут к необразованным людям. Наконец он так ослабел, что даже не мог сам надеть шапку. Какая-то добрая душа надвинула её ему на лоб, поправила козырёк и прихлопнула сверху. Когда всё было готово, мужики уже держали вожжи в руках и ждали только слов: «С Богом!» Тут Герасим вышел из своей каморки, подошёл к Татьяне и подарил ей на память красный бумажный платок. Он купил его для неё ещё около года назад. Татьяна до этой минуты с большим равнодушием переносила все повороты своей жизни. Но тут она не выдержала, и на глазах у неё выступили слёзы. Садясь в телегу, она по-христиански три раза поцеловалась с Герасимом. Он хотел проводить её до заставы и сначала пошёл рядом с её телегой. Но вдруг он остановился на Крымском Броду, махнул рукой и пошёл вдоль реки. Дело шло к вечеру. Он шёл тихо и смотрел на воду. Вдруг ему показалось, что что-то барахтается в тине у самого берега. Он нагнулся и увидел небольшого щенка, белого с чёрными пятнами. Щенок изо всех сил старался вылезти из воды, но никак не мог. Он бился, скользил и дрожал всем своим мокрым худеньким телом. Герасим посмотрел на несчастную собачонку, подхватил её одной рукой, сунул за пазуху и большими шагами пошёл домой. Он вошёл в свою каморку, положил спасённого щенка на кровать и накрыл своим тяжёлым армяком. Потом он сбегал в конюшню за соломой, а затем в кухню за чашечкой молока. Он осторожно откинул армяк, постелил солому и поставил молоко на кровать. Бедной собачонке было всего недели три. Глаза у неё открылись недавно, и один глаз даже казался немного больше другого. Она ещё не умела пить из чашки и только дрожала и щурилась. Герасим легонько взял её двумя пальцами за голову и наклонил её мордочку к молоку. Собачка вдруг начала жадно пить, фыркая, дрожа и захлёбываясь. Герасим смотрел, смотрел и вдруг как засмеётся… Всю ночь он возился с ней, укладывал её, вытирал. Наконец он сам заснул рядом с ней каким-то радостным и тихим сном. Ни одна мать так не ухаживает за своим ребёнком, как Герасим ухаживал за своей воспитанницей. (Собака оказалась девочкой.) Сначала она была очень слабая, маленькая и некрасивая. Но понемногу она поправилась и стала лучше. А месяцев через восемь, благодаря неустанным заботам своего спасителя, она превратилась в очень красивую собачку испанской породы. У неё были длинные уши, пушистый хвост в виде трубы и большие выразительные глаза. Она страстно привязалась к Герасиму и не отставала от него ни на шаг, всё ходила за ним и виляла хвостиком. Он и имя ей дал. Немые знают, что их мычанье привлекает внимание других людей. Он назвал её Муму. Все люди в доме её полюбили и тоже звали Мумуней. Она была очень умна и ласкалась ко всем, но любила одного Герасима. Герасим и сам любил её без памяти… И ему было неприятно, когда другие её гладили. Боялся ли он за неё, ревновал ли — Бог знает! Она будила его по утрам, дёргая за полу. Она приводила к нему за повод старую водовозку, с которой была в большой дружбе. С важным видом она ходила вместе с ним на реку, сторожила его мётлы и лопаты и никого не подпускала к его каморке. Он нарочно для неё вырезал отверстие в своей двери. Она как будто чувствовала, что только в каморке Герасима она полная хозяйка. Поэтому, войдя туда, она сразу с довольным видом вскакивала на кровать. Ночью она совсем не спала, но не лаяла без причины. Иная глупая дворняжка сидит на задних лапах, поднимет морду, зажмурит глаза и лает просто от скуки, так, на звёзды. И обычно три раза подряд. Муму была не такая — нет! Её тонкий голосок никогда не звучал напрасно. Либо чужой подходил близко к забору, либо где-нибудь поднимался подозрительный шум или шорох… Словом, она сторожила отлично. Правда, кроме неё, на дворе был ещё старый пёс жёлтого цвета с бурыми пятнами по имени Волчок. Но его никогда, даже ночью, не спускали с цепи. Да и сам он, старый и слабый, совсем не требовал свободы. Он лежал, свернувшись, в своей будке и только изредка издавал хриплый, почти беззвучный лай. И тотчас же он замолкал, как будто сам чувствовал, что лаять бесполезно. В господский дом Муму не ходила. Когда Герасим носил в комнаты дрова, она всегда оставалась позади и нетерпеливо ждала его у крыльца. Она ждала, навострив уши. При малейшем стуке за дверями она поворачивала голову то направо, то вдруг налево… Так прошёл ещё год. Герасим продолжал работать дворником и был очень доволен своей судьбой. Но вдруг произошло одно неожиданное событие… а именно вот какое. В один прекрасный летний день барыня со своими приживалками ходила по гостиной. Она была в хорошем настроении, смеялась и шутила. Приживалки тоже смеялись и шутили, но особой радости не чувствовали. В доме не очень любили, когда барыня была весела. Потому что, во-первых, она тогда требовала от всех немедленного и полного сочувствия. Она сердилась, если чьё-нибудь лицо не сияло удовольствием. Во-вторых, такое веселье у неё продолжалось недолго. Обычно на смену ему приходило мрачное и кислое настроение. В тот день она как-то удачно встала. На картах ей вышло четыре валета, а это значит исполнение желаний. (Она всегда гадала по утрам.) Чай показался ей особенно вкусным, и за это горничная получила похвалу на словах и гривенник деньгами. Со сладкой улыбкой на сморщенных губах барыня ходила по гостиной и подошла к окну. Перед окном был разбит палисадник. На самой средней клумбе, под розовым кустиком, лежала Муму и старательно грызла кость. Барыня увидела её. — Боже мой! — воскликнула она вдруг. — Что это за собака? Приживалка, к которой обратилась барыня, бедная, заметалась. Её охватило то тоскливое беспокойство, которое обычно чувствует подчинённый человек, пока не знает, как понять восклицание начальника. — Н…н…е знаю-с, — пробормотала она, — кажется, немого. — Боже мой! — прервала её барыня. — Да она премиленькая собачка! Велите её привести. Давно она у него? Как же я её до сих пор не видела?.. Велите её привести. Приживалка тотчас выпорхнула в переднюю. — Человек, человек! — закричала она. — Приведите поскорее Муму! Она в палисаднике. — А, её Муму зовут, — сказала барыня, — очень хорошее имя. — Ах, очень-с! — ответила приживалка. — Скорей, Степан! Степан, крепкий парень, служил лакеем. Он со всех ног бросился в палисадник и хотел схватить Муму. Но она ловко вывернулась из-под его пальцев, подняла хвост и помчалась к Герасиму. Он в это время у кухни выколачивал и вытряхивал бочку и переворачивал её в руках, как детский барабан. Степан побежал за ней и начал ловить её у самых ног хозяина. Но быстрая собачка не давалась в руки чужому, прыгала и увёртывалась. Герасим с усмешкой смотрел на всю эту возню. Наконец Степан с досадой поднялся и быстро объяснил ему знаками, что барыня, мол, требует твою собаку к себе. Герасим немного удивился, однако подозвал Муму, поднял её с земли и передал Степану. Степан принёс её в гостиную и поставил на паркет. Барыня начала ласковым голосом подзывать её к себе. Муму никогда ещё не бывала в таких великолепных комнатах и очень испугалась. Она бросилась к двери, но услужливый Степан оттолкнул её. Она задрожала и прижалась к стене. — Муму, Муму, подойди же ко мне, подойди к барыне, — говорила госпожа, — подойди, глупенькая… не бойся… — Подойди, подойди, Муму, к барыне, — повторяли приживалки, — подойди. Но Муму тоскливо оглядывалась вокруг и не двигалась с места. — Принесите ей что-нибудь поесть, — сказала барыня. — Какая она глупая! К барыне не идёт. Чего боится? — Оне не привыкли ещё, — сказала робким и нежным голосом одна из приживалок. Степан принёс блюдечко с молоком и поставил перед Муму. Но Муму даже не понюхала молока и всё так же дрожала и оглядывалась. — Ах, какая же ты! — сказала барыня. Она подошла к собаке, нагнулась и хотела погладить её. Но Муму резко повернула голову и оскалила зубы. Барыня быстро отдёрнула руку… На мгновение наступило молчание. Муму слабо взвизгнула, как будто жаловалась и извинялась… Барыня отошла и нахмурилась. Неожиданное движение собаки её испугало. — Ах! — закричали разом все приживалки. — Не укусила ли она вас, сохрани Бог! (Муму за всю жизнь никого никогда не укусила.) Ах, ах! — Отнести её вон, — сказала старуха изменившимся голосом. — Скверная собачонка! Какая она злая! И она медленно повернулась и пошла в свой кабинет. Приживалки робко переглянулись и пошли за ней. Но она остановилась, холодно посмотрела на них, сказала: «Зачем это? Ведь я вас не зову», — и ушла. Приживалки в отчаянии замахали руками на Степана. Он подхватил Муму и поскорее выбросил её за дверь, прямо к ногам Герасима. А через полчаса в доме уже стояла глубокая тишина, и старая барыня сидела на своём диване мрачнее грозовой тучи. Какие безделицы, подумаешь, могут иногда расстроить человека! До самого вечера барыня была не в духе. Она ни с кем не разговаривала, не играла в карты и плохо провела ночь. Ей показалось, что одеколон ей подали не тот, что обычно. Потом ей показалось, что подушка пахнет мылом, и она заставила кастеляншу перенюхать всё бельё. Словом, она волновалась и очень «горячилась». На другое утро она велела позвать Гаврилу на час раньше обычного. — Скажи, пожалуйста, — начала она, как только он с тайной дрожью переступил порог её кабинета, — что это за собака у нас на дворе всю ночь лаяла? Мне спать не дала! — Собака-с… какая-с… может быть, немого собака-с, — сказал он не совсем твёрдым голосом. — Не знаю, немого ли, другого ли кого, только спать мне не дала. Да я и удивляюсь, зачем нам столько собак! Желаю знать. Ведь есть у нас дворовая собака? — Как же-с, есть-с. Волчок-с. — Ну, чего ещё, зачем нам ещё собака? Только беспорядки заводить. Старшего нет в доме — вот что. И зачем немому собака? Кто ему позволил держать собак у меня на дворе? Вчера я подошла к окну, а она в палисаднике лежит. Какую-то гадость притащила, грызёт, — а у меня там розы посажены… Барыня помолчала. — Чтоб её сегодня же здесь не было… слышишь? — Слушаю-с. — Сегодня же. А теперь иди. На доклад я тебя потом позову. Гаврила вышел. Проходя через гостиную, дворецкий для порядка переставил колокольчик с одного стола на другой. В зале он тихонько высморкал свой утиный нос и вышел в переднюю. В передней на лавке спал Степан. Он лежал, как убитый воин на картине о сражении. Его голые ноги судорожно вытянулись из-под сюртука, который служил ему одеялом. Дворецкий растолкал его и вполголоса отдал какое-то приказание. Степан ответил ему не то зевком, не то смехом. Дворецкий ушёл, а Степан вскочил, натянул кафтан и сапоги, вышел и остановился у крыльца. Не прошло и пяти минут, как появился Герасим с огромной вязанкой дров за спиной. С ним была неразлучная Муму. (Барыня приказывала топить свою спальню и кабинет даже летом.) Герасим встал боком перед дверью, толкнул её плечом и вошёл в дом со своей ношей. Муму, как обычно, осталась его ждать. Тогда Степан выбрал удобное мгновение и вдруг бросился на неё, как коршун на цыплёнка. Он придавил её грудью к земле, схватил в охапку и, даже не надев картуза, выбежал с ней на двор. Там он сел на первого попавшегося извозчика и поскакал в Охотный ряд. В Охотном ряду он скоро нашёл покупателя и уступил ему Муму за полтинник. Он только поставил условие, чтобы тот хотя бы неделю продержал её на привязи. Потом он сразу вернулся. Но, не доезжая до дома, он слез с извозчика, обошёл двор кругом и с заднего переулка перепрыгнул через забор. В калитку он побоялся идти, чтобы не встретить Герасима. Впрочем, он беспокоился напрасно: Герасима уже не было на дворе. Выйдя из дома, Герасим сразу заметил, что Муму нет. Он не помнил, чтобы она когда-нибудь не дождалась его. Он стал повсюду бегать, искать её, звать по-своему… Бросился в свою каморку, на сеновал, выскочил на улицу — туда, сюда… Пропала! Он обратился к людям и самыми отчаянными знаками спрашивал о ней. Он показывал на пол-аршина от земли, рисовал её руками… Одни и правда не знали, куда делась Муму, и только качали головами. Другие знали и посмеивались в ответ. А дворецкий принял очень важный вид и начал кричать на кучеров. Тогда Герасим убежал со двора. Уже темнело, когда он вернулся. По его усталому виду, неверной походке, пыльной одежде можно было подумать, что он успел обежать пол-Москвы. Он остановился против окон барыни и оглядел крыльцо, на котором собралось человек семь дворовых. Потом он отвернулся и промычал ещё раз: «Муму!» Муму не отозвалась. Он пошёл прочь. Все посмотрели ему вслед, но никто не улыбнулся, никто не сказал ни слова… А любопытный форейтор Антипка рассказывал на другое утро в кухне, что немой всю ночь стонал. Весь следующий день Герасим не показывался, так что вместо него за водой пришлось ехать кучеру Потапу. Этим кучер Потап остался очень недоволен. Барыня спросила Гаврилу, выполнено ли её приказание. Гаврила ответил, что выполнено. На другое утро Герасим вышел из своей каморки на работу. К обеду он пришёл, поел и ушёл опять, никому не поклонившись. Его лицо, и без того безжизненное, как у всех глухонемых, теперь словно окаменело. После обеда он опять уходил со двора, но ненадолго. Вернувшись, он сразу отправился на сеновал. Наступила ночь, лунная, ясная. Герасим лежал, тяжело вздыхал и всё время поворачивался. Вдруг он почувствовал, как будто его дёргают за полу. Он весь задрожал, но не поднял головы и даже зажмурился. Но вот его дёрнули опять, сильнее прежнего. Он вскочил… Перед ним, с обрывком верёвки на шее, вертелась Муму. Долгий крик радости вырвался из его немой груди. Он схватил Муму и крепко прижал к себе. Она в одно мгновение облизала ему нос, глаза, усы и бороду… Он постоял, подумал, осторожно слез с сена и оглянулся. Убедившись, что никто его не увидит, он благополучно пробрался в свою каморку. Герасим уже раньше догадался, что собака пропала не сама собой. Её, должно быть, увели по приказанию барыни. Люди объяснили ему знаками, как его Муму оскалилась на неё. И он решил принять свои меры. Сначала он накормил Муму хлебом, приласкал её, уложил. Потом он начал думать, и думал всю ночь напролёт, как бы получше её спрятать. Наконец он придумал весь день оставлять её в каморке и только изредка заходить к ней, а ночью выводить её. Отверстие в двери он плотно заткнул своим старым армяком. Чуть рассвело, он уже был на дворе, как ни в чём не бывало. Он даже сохранял на лице прежнюю грусть (невинная хитрость!). Бедному глухому не могло прийти в голову, что Муму выдаст себя своим визгом. И правда, все в доме скоро узнали, что собака немого вернулась и сидит у него взаперти. Но они жалели его и её, а отчасти, может быть, и боялись его. Поэтому они не показывали ему, что знают его тайну. Один дворецкий почесал затылок и махнул рукой. «Ну, мол, Бог с ним! Авось до барыни не дойдёт!» Зато никогда ещё немой так не старался, как в тот день. Он вычистил и выскреб весь двор, выполол всю траву до единой травинки. Он своими руками вытащил все колышки в заборе палисадника, чтобы проверить, достаточно ли они крепкие. Потом он сам вбил их обратно. Словом, он работал так старательно, что даже барыня обратила на это внимание. В течение дня Герасим раза два тайком ходил к своей пленнице. А когда наступила ночь, он лёг спать с ней в каморке, а не на сеновале. Только во втором часу он вышел с ней погулять на чистом воздухе. Они довольно долго ходили по двору, и он уже собирался вернуться. Как вдруг за забором, со стороны переулка, раздался шорох. Муму навострила уши, зарычала, подошла к забору, понюхала и залилась громким и пронзительным лаем. Это какой-то пьяный человек решил там устроиться на ночь. В это самое время барыня только что засыпала после долгого «нервического волнения». Такие волнения у неё всегда случались после слишком сытного ужина. Внезапный лай разбудил её. Сердце у неё забилось и замерло. «Девки, девки! — простонала она. — Девки!» Перепуганные девки вбежали к ней в спальню. «Ох, ох, умираю! — сказала она, тоскливо разводя руками. — Опять, опять эта собака!.. Ох, пошлите за доктором. Они меня убить хотят… Собака, опять собака! Ох!» И она откинула голову назад, что должно было означать обморок. Бросились за доктором, то есть за домашним лекарем Харитоном. Всё искусство этого лекаря состояло в том, что он носил сапоги с мягкими подошвами и умел деликатно щупать пульс. Он спал четырнадцать часов в сутки, а остальное время всё вздыхал. И постоянно угощал барыню лавровишневыми каплями. Этот лекарь тотчас прибежал и покурил жжёными перьями. Когда барыня открыла глаза, он немедленно поднёс ей на серебряном подносике рюмку с драгоценными каплями. Барыня выпила их, но тотчас же слезливым голосом снова стала жаловаться. Она жаловалась на собаку, на Гаврилу, на свою судьбу. Она говорила, что её, бедную старую женщину, все бросили, что никто её не жалеет, что все хотят её смерти. Между тем несчастная Муму продолжала лаять, а Герасим напрасно старался отозвать её от забора. «Вот… вот… опять…» — пролепетала барыня и снова закатила глаза под лоб. Лекарь шепнул девке. Она бросилась в переднюю и растолкала Степана. Он побежал будить Гаврилу, а Гаврила сгоряча велел поднять весь дом. Герасим обернулся, увидел, как замелькали огни и тени в окнах, и почувствовал сердцем беду. Он схватил Муму под мышку, вбежал в каморку и заперся. Через несколько мгновений пять человек ломились в его дверь. Но дверь была заперта на засов, и они остановились. Гаврила прибежал в страшной спешке и приказал им всем оставаться тут до утра и сторожить. А сам он бросился в девичью. Там была старшая компаньонка Любовь Любимовна, с которой он вместе крал и учитывал чай, сахар и другие продукты. Через неё он велел доложить барыне, что собака, к несчастью, опять откуда-то прибежала. Но завтра же её в живых не будет, и пусть барыня сделает милость, не гневается и успокоится. Барыня, вероятно, не так скоро бы успокоилась. Но лекарь второпях налил вместо двенадцати капель целых сорок. Сила лавровишневых капель подействовала: через четверть часа барыня уже спала крепко и мирно. А Герасим лежал, весь бледный, на своей кровати и крепко сжимал пасть Муму. На следующее утро барыня проснулась довольно поздно. Гаврила ждал, когда она проснётся, чтобы отдать приказ о решительном штурме убежища Герасима. А сам он готовился выдержать сильную грозу. Но грозы не случилось. Лежа в постели, барыня велела позвать к себе старшую приживалку. — Любовь Любимовна, — начала она тихим и слабым голосом. Она иногда любила притвориться несчастной и одинокой страдалицей. Нечего и говорить, что всем людям в доме тогда становилось очень неловко. — Любовь Любимовна, вы видите, каково моё положение. Идите, душа моя, к Гавриле Андреичу, поговорите с ним. Неужели для него какая-нибудь собачонка дороже спокойствия, самой жизни его барыни? Я бы не хотела этому верить, — добавила она с выражением глубокого чувства. — Идите, душа моя, будьте так добры, идите к Гавриле Андреичу. Любовь Любимовна пошла в комнату Гаврилы. Неизвестно, о чём они там говорили. Но через некоторое время целая толпа людей двинулась через двор к каморке Герасима. Впереди шёл Гаврила и придерживал рукой картуз, хотя ветра не было. Рядом с ним шли лакеи и повара. Из окна смотрел дядя Хвост и распоряжался, то есть просто разводил руками. Позади всех прыгали и кривлялись мальчишки, и половина из них были чужие. На узкой лестнице, которая вела к каморке, сидел один сторож. У двери стояли два других, с палками. Люди стали подниматься по лестнице и заняли её во всю длину. Гаврила подошёл к двери, стукнул в неё кулаком и крикнул: — Отвори. Послышался сдавленный лай, но ответа не было. — Говорят, отвори! — повторил он. — Да, Гаврила Андреич, — заметил снизу Степан, — ведь он глухой, не слышит. Все рассмеялись. — Как же быть? — спросил сверху Гаврила. — А у него там дыра в двери, — ответил Степан, — так вы палкой-то пошевелите. Гаврила нагнулся. — Он её армяком каким-то заткнул, дыру-то. — А вы армяк протолкните внутрь. Тут опять раздался глухой лай. — Вишь, вишь, сама о себе говорит, — заметили в толпе и опять рассмеялись. Гаврила почесал за ухом. — Нет, брат, — сказал он наконец, — армяк ты проталкивай сам, если хочешь. — А что ж, извольте! И Степан забрался наверх, взял палку, протолкнул внутрь армяк и начал шевелить палкой в отверстии. При этом он приговаривал: «Выходи, выходи!» Он ещё шевелил палкой, как вдруг дверь каморки быстро распахнулась. Вся челядь тотчас кубарем скатилась с лестницы, Гаврила первым. Дядя Хвост закрыл окно. — Ну, ну, ну, ну, — кричал Гаврила со двора, — смотри у меня, смотри! Герасим неподвижно стоял на пороге. Толпа собралась внизу у лестницы. Герасим слегка упёр руки в бока и смотрел сверху на всех этих людишек в немецких кафтанах. В своей красной крестьянской рубашке он казался перед ними каким-то великаном. Гаврила сделал шаг вперёд. — Смотри, брат, — сказал он, — у меня не озорничай. И он начал объяснять ему знаками, что барыня, мол, непременно требует твою собаку: давай, мол, её сейчас, а то тебе будет беда. Герасим посмотрел на него и показал на собаку. Потом он сделал знак рукой у своей шеи, как будто затягивал петлю. С вопросом на лице он посмотрел на дворецкого. — Да, да, — ответил тот, кивая головой, — да, непременно. Герасим опустил глаза, потом вдруг встряхнулся и опять показал на Муму. Она всё время стояла рядом с ним, невинно махала хвостом и с любопытством шевелила ушами. Он повторил знак удушения над своей шеей и значительно ударил себя в грудь. Этим он как будто объявлял, что сам берётся уничтожить Муму. — Да ты обманешь, — замахал ему в ответ Гаврила. Герасим посмотрел на него, презрительно усмехнулся, опять ударил себя в грудь и захлопнул дверь. Все молча переглянулись. — Что ж это такое значит? — начал Гаврила. — Он заперся? — Оставьте его, Гаврила Андреич, — сказал Степан, — он сделает, если обещал. Уж он такой… Уж если он обещает, это точно. Он в этом не то что наш брат. Что правда, то правда. Да. — Да, — повторили все и тряхнули головами. — Это так. Да. Дядя Хвост открыл окно и тоже сказал: «Да». — Ну, пожалуй, посмотрим, — сказал Гаврила, — а караул всё-таки не снимать. Эй ты, Ерошка! — добавил он, обращаясь к какому-то бледному человеку в жёлтой нанковой куртке. Этот человек считался садовником. — Что тебе делать? Возьми палку да сиди тут, и чуть что, сразу беги ко мне! Ерошка взял палку и сел на последнюю ступеньку лестницы. Толпа разошлась, кроме немногих любопытных и мальчишек. Гаврила вернулся домой и через Любовь Любимовну велел доложить барыне, что всё исполнено. А сам он на всякий случай послал форейтора к хожалому. Барыня завязала в носовом платке узелок, налила на него одеколона, понюхала, потёрла себе виски. Потом она напилась чаю и, всё ещё под действием лавровишневых капель, снова заснула. Через час после всей этой тревоги дверь каморки открылась, и показался Герасим. На нём был праздничный кафтан. Он вёл Муму на верёвочке. Ерошка отошёл в сторону и дал ему пройти. Герасим пошёл к воротам. Мальчишки и все, кто был на дворе, молча проводили его глазами. Он даже не обернулся. Шапку он надел только на улице. Гаврила послал за ним того же Ерошку, чтобы тот следил. Ерошка увидел издали, что он вошёл в трактир вместе с собакой, и стал ждать, когда он выйдет. В трактире знали Герасима и понимали его знаки. Он попросил щей с мясом и сел, опершись руками на стол. Муму стояла рядом с его стулом и спокойно смотрела на него своими умными глазками. Шерсть на ней блестела: видно было, что её недавно расчесали. Герасиму принесли щи. Он накрошил туда хлеба, мелко порезал мясо и поставил тарелку на пол. Муму начала есть со своей обычной вежливостью, едва касаясь мордочкой еды. Герасим долго смотрел на неё. Вдруг из его глаз выкатились две тяжёлые слёзы. Одна упала на крутой лобик собачки, другая — в щи. Он закрыл лицо рукой. Муму съела полтарелки и отошла, облизываясь. Герасим встал, заплатил за щи и вышел. Половой проводил его немного удивлённым взглядом. Ерошка, увидев Герасима, спрятался за угол, пропустил его мимо и опять пошёл за ним. Герасим шёл не спеша и не спускал Муму с верёвочки. Дойдя до угла улицы, он остановился, как будто в раздумье. И вдруг он быстрыми шагами направился прямо к Крымскому Броду. По дороге он зашёл во двор дома, к которому пристраивали флигель, и вынес оттуда под мышкой два кирпича. От Крымского Брода он пошёл по берегу и дошёл до одного места, где стояли две лодочки. Их вёсла были привязаны к колышкам. (Он уже заметил их раньше.) Он вскочил в одну из них вместе с Муму. Хромой старичишка вышел из-за шалаша, который стоял в углу огорода, и закричал на него. Но Герасим только закивал головой и начал грести. Он грёб так сильно, хотя и против течения, что в одно мгновение умчался саженей на сто. Старик постоял, постоял, почесал себе спину сначала левой, потом правой рукой и, хромая, вернулся в шалаш. А Герасим всё грёб да грёб. Вот уже Москва осталась позади. Вот уже потянулись по берегам луга, огороды, поля, рощи, показались избы. Повеяло деревней. Он бросил вёсла и приник головой к Муму. Она сидела перед ним на сухой перекладине, потому что дно было залито водой. Он остался неподвижным, скрестив могучие руки у неё на спине. А волна понемногу относила лодку назад к городу. Наконец Герасим выпрямился. Быстро, с какой-то болезненной злостью на лице, он обвязал верёвкой взятые кирпичи. Он сделал петлю, надел её на шею Муму, поднял её над рекой и в последний раз посмотрел на неё… Она доверчиво и без страха смотрела на него и слегка махала хвостиком. Он отвернулся, зажмурился и разжал руки… Герасим ничего не слышал: ни быстрого визга падающей Муму, ни тяжёлого всплеска воды. Для него самый шумный день был безмолвен и беззвучен. Даже самая тихая ночь не бывает для нас такой беззвучной. Когда он снова открыл глаза, по реке всё так же спешили маленькие волны, как будто гнались друг за другом. Они всё так же плескались о бока лодки. И только далеко позади к берегу разбегались какие-то широкие круги. Ерошка, как только Герасим скрылся из виду, вернулся домой и рассказал всё, что видел. — Ну, да, — заметил Степан, — он её утопит. Уж можно быть спокойным. Если он что обещал… В течение дня никто не видел Герасима. Он дома не обедал. Наступил вечер, и к ужину собрались все, кроме него. — Какой странный этот Герасим! — пропищала толстая прачка. — Можно ли так из-за собаки бездельничать!.. Право! — Да Герасим был здесь, — воскликнул вдруг Степан, набирая себе ложкой кашу. — Как? Когда? — Да вот часа два назад. Как же. Я с ним в воротах встретился. Он уже опять отсюда шёл, со двора выходил. Я хотел спросить его насчёт собаки, да он, видно, был не в духе. Ну, и толкнул меня. Должно быть, он только хотел отодвинуть меня: мол, не приставай. Да так мне в шею дал, важно так, что ой-ой-ой! — И Степан с невольной усмешкой съёжился и потёр себе затылок. — Да, — добавил он, — рука у него, благодатная рука, нечего сказать. Все посмеялись над Степаном и после ужина разошлись спать. А между тем в это самое время по Т…у шоссе усердно и без остановки шагал какой-то великан. За плечами у него был мешок, в руках длинная палка. Это был Герасим. Он спешил, не оглядываясь, спешил домой, к себе в деревню, на родину. Утопив бедную Муму, он прибежал в свою каморку. Он быстро уложил кое-какие вещи в старую лошадиную попону, связал её узлом, взвалил на плечо и ушёл. Дорогу он хорошо запомнил ещё тогда, когда его везли в Москву. Деревня, из которой его взяла барыня, лежала всего в двадцати пяти верстах от шоссе. Он шёл по нему с какой-то несокрушимой отвагой, с отчаянной и в то же время радостной решимостью. Он шёл. Грудь его широко раскрылась, глаза жадно и прямо смотрели вперёд. Он торопился, как будто мать-старушка ждала его на родине. Как будто она звала его к себе после долгих странствий на чужой стороне, среди чужих людей… Только что наступила летняя ночь, тихая и тёплая. С одной стороны, там, где зашло солнце, край неба ещё белел и слабо розовел последним отблеском уходящего дня. С другой стороны уже поднимался синий, седой сумрак. Ночь шла оттуда. Сотни перепелов гремели вокруг, наперегонки перекликались коростели… Герасим не мог их слышать. Не мог он слышать и тихого ночного шёпота деревьев, мимо которых его несли сильные ноги. Но он чувствовал знакомый запах зреющей ржи, который шёл с тёмных полей. Он чувствовал, как ветер, летевший ему навстречу, — ветер с родины, — ласково бил ему в лицо, играл в его волосах и бороде. Он видел перед собой белую дорогу — дорогу домой, прямую как стрела. Он видел в небе бесчисленные звёзды, которые освещали его путь. И, как лев, он шагал сильно и бодро. Поэтому, когда восходящее солнце осветило влажно-красными лучами только что разошедшегося молодца, между Москвой и им лежало уже тридцать пять вёрст… Через два дня он уже был дома, в своей избушке, к великому удивлению солдатки, которую туда поселили. Помолившись перед иконами, он сразу пошёл к старосте. Староста сначала удивился. Но сенокос только что начинался, и Герасиму, как отличному работнику, тут же дали косу в руки. И пошёл он косить по-старому, косить так, что мужики только дивились, глядя на его размахи… А в Москве на другой день после побега Герасима заметили, что его нет. Пошли в его каморку, обыскали её и сказали Гавриле. Он пришёл, посмотрел, пожал плечами и решил, что немой либо сбежал, либо утонул вместе со своей глупой собакой. Сообщили в полицию, доложили барыне. Барыня разгневалась, расплакалась и велела найти его любой ценой. Она уверяла, что никогда не приказывала уничтожать собаку. И наконец она так отругала Гаврилу, что он целый день только качал головой и приговаривал: «Ну!» Так продолжалось, пока дядя Хвост не успокоил его, сказав: «Ну-у!» Наконец из деревни пришло известие, что Герасим там. Барыня немного успокоилась. Сначала она приказала немедленно вернуть его в Москву. Но потом она объявила, что такой неблагодарный человек ей совсем не нужен. Впрочем, скоро после этого она сама умерла. А её наследникам было не до Герасима: они и остальных людей своей матери отпустили по оброку. И живёт до сих пор Герасим бобылем в своей одинокой избе. Он здоров и могуч, как прежде, и работает за четырёх, как прежде, и, как прежде, важен и степенен. Но соседи заметили, что после возвращения из Москвы он совсем перестал общаться с женщинами, даже не смотрит на них. И ни одной собаки он у себя не держит. «Впрочем, — говорят мужики, — его счастье, что ему не нужны бабы. А собака — зачем ему собака? К нему на двор вора ослом не затащишь!» Такова ходит молва о богатырской силе немого. ### Glossary - **тягловым мужиком**: крестьянин, который работает на земле и выполняет работу для хозяина - **три аршина**: аршин: старая мера длины, около 71 сантиметра - **сто пудов**: пуд: старая мера веса, около 16 килограммов - **калач**: белый круглый хлеб с ручкой, похожей на дужку замка - **кастелянша**: женщина, которая отвечает за бельё в доме - **дышло**: длинная толстая палка спереди кареты, к которой запрягают лошадей - **целковый**: старая монета, один рубль - **форейтор**: слуга, который едет на передней лошади, когда в экипаже много лошадей - **леший**: лесной дух в русских сказках; здесь: грубое слово о страшном и странном человеке - **девка**: здесь: молодая служанка, это слово не обидное - **каморку**: каморка: маленькая бедная комната - **каморки**: каморка: маленькая бедная комната - **башмачник**: мастер, который шьёт и чинит обувь - **метлу**: метла: длинная палка с ветками, ею подметают двор - **водовозку**: водовозка: лошадь, которая возит бочку с водой - **прачкой**: прачка: женщина, которая стирает бельё - **мыча**: мычать: издавать долгий звук «му-у», как корова - **помолчал**: немного времени ничего не говорил - **усмехнулся**: коротко улыбнулся, немного насмешливо - **махнул**: быстро двинул рукой; «махнул рукой»: перестал об этом думать - **нетерпеливо**: так, как говорит или ждёт человек, который не хочет ждать - **легкомысленный**: несерьёзный, который мало думает о том, что делает - **развязно**: слишком свободно, без уважения к другим - **согрешил**: согрешить: сделать что-то плохое перед Богом; «согрешил я, грешный»: так Гаврила просит прощения за грубое слово - **грешный**: виноватый перед Богом - **ругайтесь**: ругаться: говорить грубые, сердитые слова - **суть**: старая форма слова «есть»; Капитон так говорит, чтобы казаться образованным - **гривенник**: старая монета, десять копеек - **полтинник**: старая монета, пятьдесят копеек - **армяком**: армяк: длинная верхняя одежда крестьянина - **хожалому**: хожалый: посыльный при полиции - **трактир**: простой ресторан - **саженей**: сажень: старая мера длины, чуть больше двух метров - **вёрст**: верста: старая мера длины, немного больше одного километра - **бобылем**: бобыль: одинокий человек без семьи - **по оброку**: оброк: деньги, которые крепостной платил своему хозяину; такой человек мог жить и работать отдельно - **молва**: то, что люди рассказывают друг другу; слухи - **приживалки**: приживалка: бедная женщина, которая живёт в чужом богатом доме и служит хозяйке компанией - **приживалка**: бедная женщина, которая живёт в чужом богатом доме и служит хозяйке компанией - **палисадник**: маленький сад с забором перед домом - **палисаднике**: палисадник: маленький сад с забором перед домом - **каморке**: каморка: маленькая бедная комната - **понюхала**: понюхать: носом узнать запах - **вскочил**: вскочить: быстро встать, прыгнуть - **почесал**: почесать: потереть ногтями то место, где чешется - **лай**: громкий резкий звук, который издаёт собака - **окну**: окно: отверстие в стене дома, закрытое стеклом - **усмешкой**: усмешка: короткая, немного насмешливая улыбка - **тоскливо**: с тоской, очень грустно и беспокойно - **оглядывалась**: оглядываться: смотреть вокруг или назад ## Ася ### I Мне было тогда лет двадцать пять, — начал Н.Н. — Это дела давно минувших дней, как видите. Я только что вырвался на свободу и уехал за границу. Тогда любили говорить, что едут «окончить воспитание». Но я поехал не для этого. Мне просто захотелось посмотреть на мир божий. Я был здоров, молод, весел. Деньги у меня не кончались, а заботы ещё не успели появиться. Я жил не оглядываясь, делал, что хотел, — одним словом, процветал. Мне тогда и в голову не приходило, что человек не растение и долго процветать не может. Молодость ест золочёные пряники и думает, что это и есть хлеб на каждый день. А придёт время — и будешь просить простого хлеба. Но говорить об этом незачем. Я путешествовал без всякой цели и без плана. Я останавливался везде, где мне нравилось. А как только мне хотелось видеть новые лица, я сразу ехал дальше. Именно лица! Меня интересовали только люди. Я ненавидел любопытные памятники и замечательные коллекции. Один вид лон-лакея вызывал у меня тоску и злость. В дрезденском «Грюне Гевелбе» я чуть не сошёл с ума. Природа действовала на меня очень сильно. Но я не любил так называемых её красот: необыкновенных гор, скал, водопадов. Я не любил, когда она навязывалась мне и мешала мне. Зато лица, живые человеческие лица, речи людей, их движения, смех — вот без чего я не мог обойтись. В толпе мне всегда было особенно легко и приятно. Мне было весело идти туда, куда шли другие, и кричать, когда другие кричали. И в то же время я любил смотреть, как кричат эти другие. Меня забавляло наблюдать за людьми… Нет, я даже не наблюдал за ними. Я рассматривал их с каким-то радостным и ненасытным любопытством. Но я опять сбиваюсь в сторону. Итак, лет двадцать тому назад я жил в небольшом немецком городке З., на левом берегу Рейна. Я искал одиночества: моё сердце только что ранила одна молодая вдова, с которой я познакомился на водах. Она была очень красива и умна. Она кокетничала со всеми, и со мной, грешным, тоже. Сначала она даже поощряла меня. А потом жестоко обидела: она предпочла мне одного краснощёкого баварского лейтенанта. Признаться сказать, рана моего сердца была не очень глубока. Но я считал своим долгом на время предаться печали и одиночеству. Чем только не развлекается молодость! И вот я поселился в З. Этот городок мне понравился. Он стоял у подножия двух высоких холмов. Мне нравились его старые стены и башни, вековые липы, крутой мост над светлой речкой, которая впадала в Рейн. А главное, мне нравилось его хорошее вино. Вечером, сразу после захода солнца (дело было в июне), по узким улицам гуляли очень хорошенькие светловолосые немочки. Встретив иностранца, они приятным голоском говорили: «Guten Abend!» Некоторые не уходили даже тогда, когда луна поднималась из-за острых крыш старых домов. Мелкие камни мостовой чётко рисовались тогда в её неподвижном свете. Я любил бродить по городу в такие часы. Луна, казалось, внимательно смотрела на него с чистого неба. И город чувствовал этот взгляд. Он стоял тихо и мирно, весь облитый её светом. Этот свет был спокойный и в то же время тихо волновал душу. Петух на высокой готической колокольне блестел бледным золотом. Таким же золотом переливались струйки на чёрной блестящей воде речки. Тоненькие свечки (немец бережлив!) скромно горели в узких окнах под сланцевыми крышами. Виноградные лозы таинственно высовывали свои завитые усики из-за каменных оград. Что-то пробегало в тени возле старого колодца на треугольной площади. Вдруг раздавался сонный свисток ночного сторожа. Добродушная собака тихо ворчала. Воздух словно ласкался к лицу, а липы пахли так сладко, что я невольно дышал всё глубже и глубже. И слово «Гретхен» само просилось на губы, то ли как восклицание, то ли как вопрос. Городок З. лежит в двух верстах от Рейна. Я часто ходил смотреть на величественную реку. Там я долгие часы сидел на каменной скамье под одиноким огромным ясенем. Я мечтал о коварной вдове, хотя это давалось мне с некоторым трудом. Из ветвей ясеня печально выглядывала маленькая статуя мадонны. У неё было почти детское лицо, а на груди — красное сердце, пронзённое мечами. На другом берегу находился городок Л., немного больше того, в котором я поселился. Однажды вечером я сидел на своей любимой скамье. Я смотрел то на реку, то на небо, то на виноградники. Передо мной светловолосые мальчишки лазили по бокам лодки. Её вытащили на берег и перевернули просмолённым дном вверх. Маленькие кораблики тихо бежали под слабо надутыми парусами. Зеленоватые волны скользили мимо, чуть поднимаясь и тихо ворча. Вдруг до меня донеслись звуки музыки. Я прислушался. В городе Л. играли вальс: отрывисто гудел контрабас, неясно заливалась скрипка, бойко свистела флейта. — Что это? — спросил я у старика, который подошёл ко мне. На нём был плисовый жилет, синие чулки и башмаки с пряжками. — Это, — ответил он, передвинув мундштук трубки из одного угла губ в другой, — студенты приехали из Б. на коммерш. «А посмотрю-ка я на этот коммерш, — подумал я. — Кстати, я ещё не был в Л.» Я нашёл перевозчика и отправился на другую сторону. ### II Может быть, не все знают, что такое коммерш. Это особый торжественный пир, на который собираются студенты одной земли или одного братства (Landsmannschaft). Почти все участники коммерша носят старинный костюм немецких студентов. Это венгерки, большие сапоги и маленькие шапочки с околышами определённых цветов. Студенты собираются обычно к обеду, а во главе пира стоит сениор. Они пируют до утра: пьют, поют песни, Landesvater, Gaudeamus, курят, ругают филистеров. Иногда они нанимают оркестр. Именно такой коммерш шёл в городе Л., перед небольшой гостиницей под вывеской Солнца, в саду, который выходил на улицу. Над гостиницей и над садом развевались флаги. Студенты сидели за столами под подстриженными липами. Под одним из столов лежал огромный бульдог. В стороне, в беседке из плюща, сидели музыканты. Они усердно играли и то и дело подкрепляли себя пивом. На улице, перед низкой оградой сада, собралось довольно много народа. Добрые граждане Л. не хотели пропустить случай посмотреть на приезжих гостей. Я тоже смешался с толпой зрителей. Мне было весело смотреть на лица студентов. Их объятия, восклицания, невинное кокетство молодости, горящие взгляды, смех без причины — лучший смех на свете! Вся эта радостная, свежая, молодая жизнь кипела и рвалась вперёд — всё равно куда, лишь бы вперёд. Это добродушное веселье и трогало меня, и зажигало. «Не пойти ли к ним?» — спрашивал я себя… — Ася, довольно тебе? — вдруг сказал за мной мужской голос по-русски. — Подождём ещё, — ответил другой, женский голос на том же языке. Я быстро обернулся. Я увидел красивого молодого человека в фуражке и широкой куртке. Он держал под руку девушку невысокого роста. Её соломенная шляпа закрывала всю верхнюю часть лица. — Вы русские? — невольно вырвалось у меня. Молодой человек улыбнулся и сказал: — Да, русские. — Я никак не ожидал… в такой глуши, — начал было я. — И мы не ожидали, — перебил он меня. — Что ж? Тем лучше. Позвольте представиться: меня зовут Гагин, а вот это моя… — он запнулся на мгновение, — моя сестра. А ваше имя позвольте узнать? Я назвал себя, и мы разговорились. Я узнал, что Гагин, как и я, путешествует для своего удовольствия. Неделю назад он заехал в городок Л., да так и застрял здесь. Правду сказать, я неохотно знакомился с русскими за границей. Я узнавал их даже издали: по походке, по покрою платья, а главное, по выражению лица. Это лицо было самодовольным и презрительным, часто властным. И вдруг оно становилось осторожным и робким… Человек внезапно настораживался, глаза его беспокойно бегали… «Батюшки мои! Не соврал ли я? Не смеются ли надо мной?» — казалось, говорил этот торопливый взгляд… Проходило мгновение, и лицо снова становилось важным. Лишь изредка на нём появлялось тупое недоумение. Да, я избегал русских, но Гагин мне сразу понравился. Есть на свете такие счастливые лица. На них всем приятно смотреть, точно они греют вас или гладят. У Гагина было именно такое лицо, милое, ласковое, с большими мягкими глазами и мягкими кудрявыми волосами. Он говорил так, что вы чувствовали его улыбку даже по звуку голоса, не видя лица. Девушка, которую он назвал своей сестрой, с первого взгляда показалась мне очень милой. Было что-то своё, особенное в её смугловатом круглом лице. У неё был небольшой тонкий нос, почти детские щёчки и чёрные светлые глаза. Она совсем не была похожа на своего брата. — Хотите зайти к нам? — сказал мне Гагин. — Кажется, мы довольно насмотрелись на немцев. Ася, пойдём домой? Девушка кивнула головой. — Мы живём за городом, — продолжал Гагин, — в винограднике, в одиноком домике, высоко. У нас хорошо, вот посмотрите. Хозяйка обещала приготовить нам кислого молока. Скоро стемнеет, и вам лучше будет переезжать Рейн при луне. Мы отправились. Город со всех сторон окружала старая стена из камней. В ней даже не все бойницы ещё обрушились. Через низкие ворота мы вышли в поле. Мы прошли шагов сто вдоль каменной ограды и остановились перед узенькой калиткой. Гагин открыл её и повёл нас в гору по крутой тропинке. С обеих сторон, на уступах, рос виноград. Солнце только что село. Тонкий алый свет лежал на зелёных лозах, на высоких подпорках и на сухой земле, покрытой большими и мелкими плоскими камнями. Он лежал и на белой стене небольшого домика с косыми чёрными балками и четырьмя светлыми окошками. Домик стоял на самом верху горы, на которую мы поднимались. — Вот и наше жилище! — воскликнул Гагин, когда мы стали подходить к домику. — А вот и хозяйка несёт молоко. Guten Abend, Madame!.. Мы сейчас начнём есть. Но сначала, — прибавил он, — оглянитесь… Каков вид? Вид был действительно чудесный. Рейн лежал перед нами весь серебряный, между зелёными берегами. В одном месте он горел багровым золотом заката. Городок у самого берега показывал все свои дома и улицы. Широко разбегались холмы и поля. Внизу было хорошо, но наверху ещё лучше. Особенно меня поразили чистота и глубина неба и сияющая прозрачность воздуха. Свежий и лёгкий, воздух тихо качался и перекатывался волнами. Казалось, ему тоже было свободнее на высоте. — Отличную вы выбрали квартиру, — сказал я. — Это Ася её нашла, — ответил Гагин. — Ну-ка, Ася, — продолжал он, — распоряжайся. Вели всё сюда подать. Мы будем ужинать на воздухе. Тут музыка слышнее. Вы заметили, — прибавил он, обращаясь ко мне, — вблизи иной вальс никуда не годится: пошлые, грубые звуки. А издалека — чудо! Он так и шевелит в вас все романтические струны. Настоящее имя Аси было Анна, но Гагин называл её Асей, и уж вы позвольте мне её так называть. Ася пошла в дом. Скоро она вернулась вместе с хозяйкой. Вдвоём они несли большой поднос с горшком молока, тарелками, ложками, сахаром, ягодами и хлебом. Мы сели и начали ужинать. Ася сняла шляпу. Её чёрные волосы были острижены и причёсаны, как у мальчика, и падали крупными кудрями. Сначала она дичилась меня, но Гагин сказал ей: — Ася, перестань прятаться! Он не кусается. Она улыбнулась и немного погодя уже сама заговаривала со мной. Я не видел никого более подвижного. Ни одной минуты она не сидела спокойно. Она вставала, убегала в дом и снова прибегала, тихо напевала, часто смеялась. Смеялась она очень странно. Казалось, она смеялась не тому, что слышала, а разным мыслям, которые приходили ей в голову. Её большие глаза смотрели прямо, светло, смело. Но иногда она слегка щурилась, и тогда её взгляд вдруг становился глубоким и нежным. Мы проговорили часа два. День давно погас. Вечер был сначала весь огненный, потом ясный и алый, потом бледный и неясный. Он тихо таял и переходил в ночь. А наша беседа всё продолжалась, мирная и тихая, как воздух вокруг нас. Гагин велел принести бутылку рейнского вина, и мы выпили её не спеша. Музыка по-прежнему долетала до нас, и звуки её казались слаще и нежнее. В городе и над рекой зажглись огни. Ася вдруг опустила голову, так что кудри упали ей на глаза. Она замолчала и вздохнула. Потом она сказала, что хочет спать, и ушла в дом. Однако я видел, как она, не зажигая свечи, долго стояла за закрытым окном. Наконец встала луна и заиграла на Рейне. Всё осветилось, потемнело, изменилось. Даже вино в наших гранёных стаканах заблестело таинственным блеском. Ветер упал, точно сложил крылья, и затих. От земли повеяло ночным душистым теплом. — Пора! — воскликнул я. — А то, пожалуй, перевозчика не найдёшь. — Пора, — повторил Гагин. Мы пошли вниз по тропинке. Вдруг за нами посыпались камни: это Ася нас догоняла. — Ты разве не спишь? — спросил её брат. Но она ничего не ответила и пробежала мимо. В саду гостиницы догорали последние плошки, зажжённые студентами. Они освещали снизу листья деревьев, и деревья казались праздничными и сказочными. Мы нашли Асю у берега: она разговаривала с перевозчиком. Я прыгнул в лодку и простился с моими новыми друзьями. Гагин обещал навестить меня на следующий день. Я пожал ему руку и протянул свою руку Асе. Но она только посмотрела на меня и покачала головой. Лодка отчалила и понеслась по быстрой реке. Перевозчик, бодрый старик, с трудом опускал вёсла в тёмную воду. — Вы в лунный столб въехали, вы его разбили! — закричала мне Ася. Я опустил глаза. Вокруг лодки качались чёрные волны. — Прощайте! — снова раздался её голос. — До завтра, — сказал за ней Гагин. Лодка причалила. Я вышел и оглянулся. На другом берегу уже никого не было видно. Лунный столб опять тянулся золотым мостом через всю реку. Словно на прощание, до меня долетели звуки старого вальса Ланнера. Гагин был прав: все струны моего сердца задрожали в ответ на эту нежную, просящую музыку. Я пошёл домой через тёмные поля, медленно вдыхая душистый воздух. В свою комнату я пришёл с нежным чувством в душе. Я ждал чего-то бесконечного и сам не знал чего. Я чувствовал себя счастливым… Но отчего я был счастлив? Я ничего не желал, я ни о чём не думал… Я был счастлив. От приятных и весёлых чувств я чуть не смеялся. Я нырнул в постель и уже закрыл глаза. И вдруг я подумал, что за весь вечер ни разу не вспомнил о моей жестокой красавице… «Что же это значит? — спросил я себя. — Разве я не влюблён?» Но, задав себе этот вопрос, я, кажется, сразу заснул, как ребёнок в колыбели. ### III На другое утро я уже проснулся, но ещё не вставал. У меня под окном раздался стук палки, и голос, который я сразу узнал, запел. Это был голос Гагина: Ты спишь ли? Гитарой Тебя разбужу… Я поспешил открыть ему дверь. — Здравствуйте, — сказал Гагин, входя. — Я потревожил вас рано, но посмотрите, какое утро. Свежесть, роса, жаворонки поют… Со своими блестящими кудрявыми волосами, открытой шеей и розовыми щеками он сам был свеж, как утро. Я оделся. Мы вышли в садик, сели на скамейку, велели подать кофе и начали беседовать. Гагин рассказал мне о своих планах на будущее. У него было неплохое состояние, и он ни от кого не зависел. Он хотел посвятить себя живописи. Он только жалел, что поздно взялся за ум и потратил много времени зря. Я тоже рассказал о своих планах и заодно открыл ему тайну моей несчастной любви. Он выслушал меня снисходительно. Но, насколько я мог заметить, сильного сочувствия к моей страсти я в нём не вызвал. Гагин из вежливости вздохнул вслед за мной два раза. Потом он предложил пойти к нему и посмотреть его этюды. Я сразу согласился. Аси дома не было. Хозяйка сказала, что она ушла на «развалину». Верстах в двух от города Л. находились остатки феодального замка. Гагин показал мне все свои картоны. В них было много жизни и правды, что-то свободное и широкое. Но ни один из них не был окончен, а рисунок показался мне небрежным и неверным. Я откровенно сказал ему своё мнение. — Да, да, — согласился он со вздохом, — вы правы. Всё это очень плохо и незрело, что делать! Я не учился как следует, да и проклятая славянская распущенность берёт своё. Пока мечтаешь о работе, паришь как орёл. Кажется, землю сдвинул бы с места. А когда начинаешь работать, сразу слабеешь и устаёшь. Я начал было его ободрять, но он махнул рукой. Он собрал картоны в охапку и бросил их на диван. — Если хватит терпенья, из меня выйдет что-нибудь, — сказал он сквозь зубы. — А не хватит, останусь недорослем из дворян. Пойдёмте-ка лучше Асю искать. Мы пошли. ### IV Дорога к развалине вилась по склону узкой лесистой долины. На дне долины бежал ручей и шумно прыгал через камни. Он как будто торопился слиться с великой рекой. Река спокойно сияла вдали, за тёмной линией крутых горных вершин. Гагин обращал моё внимание на некоторые удачно освещённые места. В его словах слышался если не живописец, то уж наверное художник. Скоро показалась развалина. На самой вершине голой скалы поднималась четырёхугольная башня, вся чёрная, ещё крепкая. Но её словно разрубила длинная трещина. К башне примыкали стены, покрытые мхом. Кое-где рос плющ. Кривые деревца свешивались с седых бойниц и упавших сводов. Каменистая тропинка вела к воротам, которые ещё стояли. Мы уже подходили к ним, как вдруг впереди нас мелькнула какая-то девушка. Она быстро перебежала по груде камней и села на уступ стены, прямо над пропастью. — А ведь это Ася! — воскликнул Гагин. — Экая сумасшедшая! Мы вошли в ворота и оказались на небольшом дворике. Он до половины зарос дикими яблонями и крапивой. На уступе действительно сидела Ася. Она повернулась к нам лицом и засмеялась, но не сдвинулась с места. Гагин погрозил ей пальцем, а я громко упрекнул её в неосторожности. — Перестаньте, — сказал мне шёпотом Гагин, — не дразните её. Вы её не знаете: она, пожалуй, ещё на башню заберётся. Лучше посмотрите, какие сообразительные здесь местные жители. Я оглянулся. В углу, в крошечном деревянном балаганчике, сидела старушка. Она вязала чулок и косилась на нас через очки. Она продавала туристам пиво, пряники и зельтерскую воду. Мы сели на скамейку и стали пить из тяжёлых оловянных кружек довольно холодное пиво. Ася продолжала сидеть неподвижно, завернувшись в кисейный шарф. Я смотрел на неё с неприязнью. Ещё вчера я заметил в ней что-то напряжённое, не совсем естественное… «Она хочет удивить нас, — думал я. — Зачем это? Что за детская выходка?» Она словно угадала мои мысли и вдруг бросила на меня быстрый и острый взгляд. Она опять засмеялась, в два прыжка соскочила со стены и подошла к старушке. Она попросила у неё стакан воды. — Ты думаешь, я хочу пить? — сказала она брату. — Нет. Тут на стенах есть цветы, которые непременно надо полить. Гагин ничего ей не ответил. А она со стаканом в руке полезла по развалинам. Иногда она останавливалась, наклонялась и с забавной важностью роняла несколько капель воды. Капли ярко блестели на солнце. Мне по-прежнему было досадно на неё, хотя я невольно любовался её лёгкостью и ловкостью. На одном опасном месте она нарочно вскрикнула и потом захохотала… Мне стало ещё досаднее. — Да она как коза лазит, — пробормотала себе под нос старушка, на мгновение оторвавшись от своего чулка. Наконец Ася вылила всю воду из стакана и, шаля и покачиваясь, вернулась к нам. На лице её была странная усмешка. Тёмные глаза щурились полудерзко, полувесело. «Вы находите, что я веду себя неприлично, — казалось, говорило её лицо. — Всё равно: я знаю, вы мной любуетесь». — Искусно, Ася, искусно, — негромко сказал Гагин. Она вдруг как будто застыдилась, опустила глаза и скромно села с нами, как виноватая. Тут я в первый раз хорошо рассмотрел её лицо. Это было самое изменчивое лицо, какое я только видел. Через несколько мгновений оно уже всё побледнело. Выражение его стало сосредоточенным, почти печальным. Даже черты её показались мне крупнее, строже, проще. Она вся затихла. Мы обошли развалину кругом и полюбовались видами. Ася шла следом за нами. Между тем приближалось время обеда. Расплачиваясь со старушкой, Гагин попросил ещё кружку пива. Он обернулся ко мне и с лукавой гримасой воскликнул: — За здоровье дамы вашего сердца! — А разве у него… разве у вас есть такая дама? — вдруг спросила Ася. — Да у кого же её нет? — ответил Гагин. Ася на мгновение задумалась. Её лицо опять изменилось, и на нём снова появилась вызывающая, почти дерзкая усмешка. На обратном пути она ещё больше хохотала и шалила. Она сломала длинную ветку, положила её на плечо, как ружьё, и повязала голову шарфом. Помнится, нам встретилась большая семья светловолосых чопорных англичан. Все они, словно по команде, с холодным удивлением проводили Асю своими стеклянными глазами. А она, как будто им назло, громко запела. Вернувшись домой, она сразу ушла к себе в комнату. Она появилась только к самому обеду, в своём лучшем платье, тщательно причёсанная и в перчатках. За столом она держалась очень чинно, почти чопорно. Она едва пробовала еду и пила воду из рюмки. Ей явно хотелось сыграть передо мной новую роль — роль приличной и хорошо воспитанной барышни. Гагин не мешал ей: было заметно, что он привык во всём ей уступать. Он только иногда добродушно поглядывал на меня и слегка пожимал плечом. Он как будто хотел сказать: «Она ребёнок; будьте снисходительны». Как только кончился обед, Ася встала и надела шляпу. Она спросила Гагина, можно ли ей пойти к фрау Луизе. — С каких пор ты стала спрашивать? — ответил он со своей обычной улыбкой, на этот раз немного смущённой. — Разве тебе скучно с нами? — Нет, но я ещё вчера обещала фрау Луизе зайти к ней. И потом, я думала, что вам будет лучше вдвоём. Господин Н. (она указала на меня) ещё что-нибудь тебе расскажет. Она ушла. — Фрау Луизе, — сказал Гагин, стараясь не смотреть на меня, — это вдова бывшего здешнего бургомистра. Она добрая, но пустая старушка. Она очень полюбила Асю. Ася страстно любит знакомиться с людьми низшего круга. Я заметил, что причина этому всегда гордость. Она у меня очень избалована, как видите, — прибавил он, немного помолчав. — Да что прикажете делать? Я ни с кого не умею строго спрашивать, а с неё тем более. Я *обязан* быть с ней снисходительным. Я промолчал. Гагин переменил разговор. Чем больше я его узнавал, тем сильнее к нему привязывался. Я скоро его понял. Это была настоящая русская душа, правдивая, честная, простая. Но, к сожалению, он был немного вялым, без упорства и внутреннего огня. Молодость не кипела в нём; она светилась тихим светом. Он был очень мил и умён, но я не мог представить, что с ним будет, когда он станет взрослым мужчиной. Быть художником… Без горького, постоянного труда не бывает художников… Я смотрел на его мягкие черты, слушал его неторопливую речь и думал: нет! Трудиться ты не будешь, упорно идти к цели ты не сумеешь. Но не полюбить его было невозможно: сердце так и тянулось к нему. Часа четыре мы провели вдвоём. Мы то сидели на диване, то медленно ходили перед домом. И за эти четыре часа мы окончательно сошлись. Солнце село, и мне пора было идти домой. Ася всё ещё не возвращалась. — Экая она у меня вольная птица! — сказал Гагин. — Хотите, я вас провожу? По пути мы зайдём к фрау Луизе, и я спрошу, там ли она. Это недалеко. Мы спустились в город и свернули в узкий кривой переулок. Мы остановились перед домом в два окна шириной и в четыре этажа высотой. Второй этаж выступал на улицу больше первого, третий и четвёртый — ещё больше второго. У дома были старая резьба, два толстых столба внизу и острая черепичная крыша. На чердаке торчал ворот, похожий на клюв. Весь дом казался огромной сгорбленной птицей. — Ася! — крикнул Гагин. — Ты здесь? Освещённое окно на третьем этаже стукнуло и открылось, и мы увидели тёмную головку Аси. Из-за неё выглядывало беззубое и подслеповатое лицо старой немки. — Я здесь, — сказала Ася и облокотилась на подоконник. — Мне здесь хорошо. На, возьми, — прибавила она и бросила Гагину ветку герани. — Вообрази, что я дама твоего сердца. Фрау Луизе засмеялась. — Н. уходит, — ответил Гагин. — Он хочет с тобой проститься. — Правда? — сказала Ася. — В таком случае дай ему мою ветку, а я сейчас вернусь. Она захлопнула окно и, кажется, поцеловала фрау Луизе. Гагин молча протянул мне ветку. Я молча положил её в карман, дошёл до перевоза и переправился на другую сторону. Помнится, я шёл домой ни о чём не думая, но со странной тяжестью на сердце. И вдруг меня поразил сильный, знакомый, но редкий в Германии запах. Я остановился и увидел возле дороги небольшую грядку конопли. Её степной запах сразу напомнил мне родину и вызвал в душе страстную тоску по ней. Мне захотелось дышать русским воздухом, ходить по русской земле. «Что я здесь делаю? Зачем я скитаюсь по чужой стороне, среди чужих людей?» — воскликнул я. И мёртвая тяжесть на сердце вдруг превратилась в горькое и жгучее волнение. Я пришёл домой совсем в другом настроении, чем накануне. Я был почти сердит и долго не мог успокоиться. Мне было досадно, а почему, я сам не понимал. Наконец я сел и вспомнил о своей коварной вдове. (Официальным воспоминанием об этой даме заканчивался каждый мой день.) Я достал одну из её записок. Но я даже не раскрыл её: мои мысли сразу пошли в другую сторону. Я начал думать… думать об Асе. Мне пришло в голову, что Гагин в разговоре намекнул на какие-то трудности. Они мешали ему вернуться в Россию… «Полно, сестра ли она ему?» — сказал я вслух. Я разделся, лёг и старался заснуть. Но через час я опять сидел в постели, опираясь локтем на подушку. Я снова думал об этой «капризной девочке с натянутым смехом…». «Она похожа на маленькую Галатею Рафаэля в Фарнезине, — шептал я. — Да; и она ему не сестра…» А записка вдовы спокойно лежала на полу и белела в лунном свете. ### V На следующее утро я опять пошёл в Л. Я уверял себя, что хочу повидаться с Гагиным. Но втайне я хотел посмотреть, что будет делать Ася и будет ли она «чудить», как накануне. Я застал обоих в гостиной. И странное дело! Может быть, потому, что ночью и утром я много думал о России, Ася показалась мне совершенно русской девушкой. Она показалась мне простой девушкой, почти горничной. На ней было старенькое платье, а волосы она зачесала за уши. Она сидела неподвижно у окна и вышивала в пяльцах, скромно и тихо. Казалось, она всю жизнь ничем другим не занималась. Она почти ничего не говорила и спокойно смотрела на свою работу. Лицо её стало таким незначительным и будничным, что мне невольно вспомнились наши домашние Кати и Маши. Для полного сходства она начала тихо напевать «Матушку, голубушку». Я смотрел на её желтоватое, погасшее лицо и вспоминал вчерашние мечты. И мне было чего-то жаль. Погода была чудесная. Гагин объявил, что сегодня пойдёт рисовать этюд с натуры. Я спросил, можно ли мне пойти с ним и не помешаю ли я ему. — Напротив, — ответил он, — вы можете дать мне хороший совет. Он надел круглую шляпу à la Van Dyck и блузу, взял картон под мышку и пошёл. Я поплёлся вслед за ним. Ася осталась дома. Уходя, Гагин попросил её проследить, чтобы суп не был слишком жидким. Ася обещала зайти на кухню. Гагин добрался до долины, которую я уже знал, сел на камень и начал рисовать старый дуб. Дуб был с дуплом и широкими ветвями. Я лёг на траву и достал книжку. Но я не прочёл и двух страниц, а он только испачкал бумагу. Мы всё больше рассуждали — и, насколько я могу судить, довольно умно и тонко. Мы говорили о том, как нужно работать, чего избегать, чего держаться. И ещё о том, какое значение имеет художник в наш век. Наконец Гагин решил, что он «сегодня не в ударе», и лёг рядом со мной. Тут свободно потекли наши молодые речи, то горячие, то задумчивые, то восторженные. Но почти всегда это были неясные речи, которые так любит русский человек. Мы наговорились досыта и были довольны, словно мы что-то сделали и чего-то добились. Потом мы вернулись домой. Ася была точно такой же, какой я её оставил. Как я ни старался наблюдать за ней, я не заметил ни тени кокетства, ни признака роли, принятой нарочно. На этот раз нельзя было упрекнуть её в неестественности. — Ага! — говорил Гагин. — Пост и покаяние на себя наложила. К вечеру она несколько раз непритворно зевнула и рано ушла к себе. Я тоже скоро простился с Гагиным. Вернувшись домой, я уже ни о чём не мечтал: этот день прошёл в трезвых чувствах. Помнится, однако, что, ложась спать, я невольно сказал вслух: — Что за хамелеон эта девушка! — И, подумав немного, прибавил: — А всё-таки она ему не сестра. ### VI Прошли целые две недели. Я каждый день бывал у Гагиных. Ася словно избегала меня. Но она уже не позволяла себе тех шалостей, которые так удивили меня в первые два дня нашего знакомства. Она казалась втайне огорчённой или смущённой и меньше смеялась. Я с любопытством наблюдал за ней. Она довольно хорошо говорила по-французски и по-немецки. Но было видно, что с детства о ней не заботились женские руки. Она получила странное, необычное воспитание, совсем не похожее на воспитание самого Гагина. Гагин, несмотря на шляпу à la Van Dyck и блузу, был мягким, немного изнеженным русским дворянином. А она не была похожа на барышню. Во всех её движениях было что-то беспокойное. К этому дичку только недавно привили ветку, это вино ещё бродило. От природы она была стыдливой и робкой. Она сердилась на свою застенчивость и от досады заставляла себя быть развязной и смелой. Это ей не всегда удавалось. Несколько раз я заговаривал с ней о её жизни в России, о её прошлом. Она неохотно отвечала на мои вопросы. Однако я узнал, что до отъезда за границу она долго жила в деревне. Однажды я застал её одну, за книгой. Она опиралась головой на обе руки, и пальцы её глубоко ушли в волосы. Она жадно читала, строку за строкой. — Браво! — сказал я, подойдя к ней. — Какая вы прилежная! Она подняла голову и важно и строго посмотрела на меня. — Вы думаете, что я только смеяться умею, — сказала она и хотела уйти… Я взглянул на название книги: это был какой-то французский роман. — Однако я не могу похвалить ваш выбор, — заметил я. — Что же тогда читать! — воскликнула она. Она бросила книгу на стол и прибавила: — Так лучше пойду дурачиться. — И она побежала в сад. В тот же день вечером я читал Гагину «Германа и Доротею». Ася сначала только быстро ходила мимо нас. Потом вдруг остановилась, прислушалась, тихонько села с нами и прослушала чтение до конца. На следующий день я опять не узнал её. Наконец я догадался, что ей вдруг пришло в голову быть домовитой и серьёзной, как Доротея. Словом, она казалась мне почти загадкой. Она была самолюбива до крайности и привлекала меня, даже когда я сердился на неё. Только в одном я убеждался всё больше: она не сестра Гагина. Он обращался с ней не по-братски. Он был слишком ласков, слишком снисходителен и в то же время как-то неестествен. Один странный случай, казалось, подтвердил мои подозрения. Однажды вечером я подошёл к винограднику, где жили Гагины, и увидел, что калитка заперта. Не долго думая, я пошёл к одному разрушенному месту в ограде. Я уже замечал его раньше. Там я перепрыгнул через ограду. Недалеко от этого места, в стороне от дорожки, стояла небольшая беседка из акаций. Я поравнялся с ней и уже прошёл было мимо… Вдруг меня поразил голос Аси. С жаром и сквозь слёзы она говорила: — Нет, я никого не хочу любить, кроме тебя, нет, нет, одного тебя я хочу любить — и навсегда. — Полно, Ася, успокойся, — говорил Гагин. — Ты знаешь, я тебе верю. Их голоса раздавались в беседке. Я увидел их обоих сквозь негустые ветки. Они меня не заметили. — Тебя, тебя одного, — повторила она, обняла его и горько зарыдала. — Полно, полно, — повторял он и тихо гладил её по волосам. Несколько мгновений я стоял неподвижно… Вдруг я очнулся. «Подойти к ним?.. Ни за что!» — мелькнуло у меня в голове. Быстрыми шагами я вернулся к ограде, перепрыгнул через неё на дорогу и почти бегом пустился домой. Я улыбался и потирал руки. Я удивлялся случаю, который вдруг подтвердил мои догадки. (Я ни на минуту не сомневался, что они верны.) А между тем на сердце у меня было очень горько. «Однако, — думал я, — как они умеют притворяться! Но зачем? Зачем им меня обманывать? Не ожидал я этого от него… И что за чувствительный разговор?» ### VII Я плохо спал и на другое утро встал рано. Я привязал за спину дорожную котомку и сказал хозяйке, чтобы она не ждала меня к ночи. Я пошёл пешком в горы, вверх по течению реки, на которой стоит городок З. Эти горы — часть хребта, который называется Собачьей спиной (Hundsrück). Они очень интересны для геологов. Особенно замечательны их правильные и чистые слои базальта. Но мне было не до геологии. Я сам не понимал, что со мной происходит. Ясно мне было только одно: я не хотел видеться с Гагиным. Я уверял себя, что единственная причина моей внезапной неприязни к ним — досада на их хитрость. Кто заставлял их выдавать себя за родственников? Впрочем, я старался о них не думать. Я не спеша бродил по горам и долинам, подолгу сидел в деревенских харчевнях и мирно беседовал с хозяевами и гостями. Или я ложился на плоский тёплый камень и смотрел, как плывут облака. К счастью, погода стояла удивительная. Так я провёл три дня, и не без удовольствия, хотя на сердце у меня иногда щемило. Мои мысли как раз подходили к спокойной природе этого края. Я отдал себя тихой игре случая и новым впечатлениям. Они неторопливо, весело протекали по душе. И в конце концов они оставили в ней одно общее чувство. В нём слилось всё, что я видел, чувствовал и слышал в эти три дня. Здесь был тонкий запах смолы в лесах, крик и стук дятлов. Была вечная болтовня светлых ручейков с пёстрыми форелями на песчаном дне. Были не слишком смелые очертания гор, хмурые скалы. Были чистенькие деревеньки с почтенными старыми церквами и деревьями, аисты на лугах. Были уютные мельницы с быстро вертящимися колёсами, приветливые лица крестьян, их синие камзолы и серые чулки. Были скрипучие, медленные телеги, в которые запрягали жирных лошадей, а иногда коров. Были молодые длинноволосые странники на чистых дорогах, вдоль которых росли яблони и груши… Даже теперь мне приятно вспоминать мои тогдашние впечатления. Привет тебе, скромный уголок немецкой земли, с твоим простым довольством! Привет твоим прилежным рукам, следы которых видны повсюду, твоей терпеливой, хотя и неспешной работе… Привет тебе и мир! Я пришёл домой в самом конце третьего дня. Я забыл сказать, что с досады на Гагиных я попробовал вернуть образ жестокосердной вдовы. Но мои усилия были напрасны. Помнится, когда я начал мечтать о ней, я увидел крестьянскую девочку лет пяти. У неё было круглое любопытное личико и невинно вытаращенные глазки. Она смотрела на меня так по-детски просто… Мне стало стыдно перед её чистым взглядом. Я не хотел лгать при ней. И я сразу, окончательно и навсегда простился со своей прежней любовью. Дома я нашёл записку от Гагина. Он удивлялся моему неожиданному решению и упрекал меня, что я не взял его с собой. Он просил прийти к ним, как только я вернусь. Я с неудовольствием прочёл эту записку, но на другой же день отправился в Л. ### VIII Гагин встретил меня по-дружески и засыпал ласковыми упрёками. Но Ася, словно нарочно, как только увидела меня, расхохоталась без всякой причины и, по своей привычке, сразу убежала. Гагин смутился, пробормотал ей вслед, что она сумасшедшая, и попросил меня извинить её. Признаюсь, мне стало очень досадно на Асю. Мне и без того было не по себе, а тут опять этот неестественный смех, эти странные гримасы. Однако я сделал вид, будто ничего не заметил, и рассказал Гагину о своём небольшом путешествии. Он рассказал мне, что делал без меня. Но разговор не клеился. Ася входила в комнату и снова убегала. Наконец я объявил, что у меня есть спешная работа и мне пора домой. Гагин сначала удерживал меня. Потом он внимательно посмотрел на меня и предложил меня проводить. В передней Ася вдруг подошла ко мне и протянула руку. Я слегка пожал её и едва поклонился. Мы с Гагиным вместе переправились через Рейн. Мы проходили мимо моего любимого ясеня со статуей мадонны и сели на скамью, чтобы полюбоваться видом. Здесь между нами произошёл замечательный разговор. Сначала мы сказали друг другу несколько слов, потом замолчали и смотрели на светлую реку. — Скажите, — вдруг заговорил Гагин со своей обычной улыбкой, — какого вы мнения об Асе? Не правда ли, она должна казаться вам немного странной? — Да, — ответил я с некоторым недоумением. Я не ожидал, что он заговорит о ней. — Её надо хорошо узнать, чтобы о ней судить, — сказал он. — У неё очень доброе сердце, но отчаянная голова. С ней трудно ладить. Впрочем, её нельзя винить, и если б вы знали её историю… — Её историю? — перебил я. — Разве она не ваша… Гагин взглянул на меня. — Уж не думаете ли вы, что она мне не сестра?.. Нет, — продолжал он, не обращая внимания на моё смущение, — она действительно мне сестра, она дочь моего отца. Выслушайте меня. Я вам доверяю и расскажу вам всё. Мой отец был человек очень добрый, умный, образованный — и несчастливый. Он женился рано, по любви. Его жена, моя мать, очень скоро умерла. Мне было тогда шесть месяцев. Отец увёз меня в деревню и целых двенадцать лет никуда не выезжал. Он сам занимался моим воспитанием и никогда бы со мной не расстался. Но к нам в деревню заехал его брат, мой родной дядя. Этот дядя постоянно жил в Петербурге и занимал довольно важное место. Он уговорил отца отдать меня ему, потому что отец ни за что не хотел покидать деревню. Дядя объяснил ему, что мальчику моих лет вредно жить в полном одиночестве. С таким вечно грустным и молчаливым учителем, как мой отец, я непременно отстану от других мальчиков. И мой характер тоже легко может испортиться. Отец долго сопротивлялся, но наконец уступил. Я плакал, когда расставался с отцом. Я любил его, хотя никогда не видел улыбки на его лице… Но в Петербурге я скоро забыл наше тёмное и невесёлое гнездо. Я поступил в юнкерскую школу, а из школы перешёл в гвардейский полк. Каждый год я приезжал в деревню на несколько недель. И с каждым годом отец казался мне всё грустнее, всё больше уходил в себя, становился задумчивым до робости. Он каждый день ходил в церковь и почти разучился говорить. Однажды я приехал к нему, когда мне было уже лет двадцать с лишком. И в первый раз я увидел у нас в доме худенькую черноглазую девочку лет десяти — Асю. Отец сказал, что она сирота и что он взял её на прокормление. Он именно так и сказал. Я не обратил на неё особого внимания. Она была дикая, быстрая и молчаливая, как зверёк. У отца была любимая комната, огромная и мрачная. В ней умерла моя мать, и там даже днём зажигали свечи. Как только я входил туда, Ася сразу пряталась за его вольтеровское кресло или за шкаф с книгами. Так случилось, что в следующие три-четыре года служба не пускала меня в деревню. Я получал от отца каждый месяц короткое письмо. Об Асе он упоминал редко и мельком. Ему было уже за пятьдесят лет, но он казался ещё молодым человеком. Представьте же мой ужас. Я ничего не подозревал, и вдруг приходит письмо от приказчика. Он сообщает мне, что отец смертельно болен, и умоляет приехать как можно скорее, если я хочу с ним проститься. Я поскакал изо всех сил и застал отца ещё живым, но он уже умирал. Он очень мне обрадовался и обнял меня своими худыми руками. Он долго смотрел мне в глаза, не то испытующе, не то умоляюще. Он взял с меня слово, что я исполню его последнюю просьбу. Потом он велел своему старому камердинеру привести Асю. Старик привёл её. Она едва держалась на ногах и дрожала всем телом. — Вот, — с усилием сказал мне отец, — завещаю тебе мою дочь — твою сестру. Ты всё узнаешь от Якова, — прибавил он и указал на камердинера. Ася зарыдала и упала лицом на кровать… Через полчаса мой отец умер. Вот что я узнал. Ася была дочерью моего отца и бывшей горничной моей матери, Татьяны. Я хорошо помню эту Татьяну, её высокую стройную фигуру, её красивое, строгое, умное лицо с большими тёмными глазами. Её считали девушкой гордой и неприступной. Яков говорил почтительно и не всё договаривал. Насколько я мог понять, мой отец сошёлся с ней через несколько лет после смерти матушки. Татьяна уже не жила тогда в господском доме. Она жила в избе у своей замужней сестры, скотницы. Мой отец сильно к ней привязался. После моего отъезда из деревни он хотел даже жениться на ней. Но она сама не согласилась быть его женой, несмотря на его просьбы. — Покойница Татьяна Васильевна, — так докладывал мне Яков, стоя у двери с руками за спиной, — во всём были рассудительны и не захотели вашего батюшку обидеть. Что, мол, я вам за жена? Какая я барыня? Так они говорить изволили, при мне говорили-с. Татьяна даже не захотела переселиться к нам в дом и продолжала жить у своей сестры вместе с Асей. В детстве я видел Татьяну только по праздникам, в церкви. На голове у неё был тёмный платок, а на плечах жёлтая шаль. Она стояла в толпе возле окна, и её строгий профиль чётко рисовался на прозрачном стекле. Она молилась смиренно и важно и кланялась низко, по-старинному. Когда дядя увёз меня, Асе было всего два года, а на девятом году она потеряла мать. Как только Татьяна умерла, отец взял Асю к себе в дом. Он и раньше хотел, чтобы она жила с ним, но Татьяна и в этом ему отказала. Представьте себе, что должно было произойти в Асе, когда её взяли к барину. Она до сих пор не может забыть одну минуту. Тогда на неё в первый раз надели шёлковое платье и поцеловали ей ручку. Мать, пока была жива, держала её очень строго. У отца она получила полную свободу. Он был её учителем, и никого, кроме него, она не видела. Он не баловал её, то есть не нянчился с ней. Но он горячо её любил и никогда ничего ей не запрещал: в душе он считал себя виноватым перед ней. Ася скоро поняла, что она главное лицо в доме. Она знала, что барин — её отец. Но так же скоро она поняла своё ложное положение. В ней сильно развились самолюбие и недоверчивость. Появились дурные привычки, исчезла простота. Она хотела (она сама мне однажды в этом призналась) заставить *целый мир* забыть её происхождение. Она стыдилась своей матери, и стыдилась своего стыда, и гордилась ею. Вы видите, она знала и знает о своём рождении и положении то, чего не должна бы знать в её годы… Но разве она виновата? В ней играли молодые силы, она была полна энергии и сильных чувств. А рядом не было ни одной руки, которая могла бы её направить. Полная независимость во всём! Разве легко её вынести? Она хотела быть не хуже других барышень и бросилась к книгам. Что хорошего могло из этого выйти? Жизнь, которая началась неправильно, и дальше шла неправильно. Но сердце у неё не испортилось, и ум уцелел. И вот я, двадцатилетний малый, оказался с тринадцатилетней девочкой на руках! В первые дни после смерти отца от одного звука моего голоса её начинала бить лихорадка. Моя ласка приводила её в тоску. Лишь понемногу, постепенно она привыкла ко мне. Правда, потом она убедилась, что я действительно признаю её сестрой и полюбил её как сестру. И тогда она горячо ко мне привязалась: у неё ни одно чувство не бывает наполовину. Я привёз её в Петербург. Как ни больно мне было с ней расставаться, жить с ней вместе я никак не мог. Я поместил её в один из лучших пансионов. Ася поняла, что мы должны расстаться, но сначала заболела и чуть не умерла. Потом она привыкла и прожила в пансионе четыре года. Но, вопреки моим ожиданиям, она осталась почти такой же, какой была раньше. Начальница пансиона часто жаловалась мне на неё. «И наказать её нельзя, — говорила она мне, — и на ласку она не отвечает». Ася была очень понятлива и училась прекрасно, лучше всех. Но она никак не хотела быть как все, упрямилась, смотрела исподлобья… Я не мог слишком винить её. В её положении ей надо было либо угождать другим, либо дичиться. Из всех подруг она сошлась только с одной, некрасивой, забитой и бедной девушкой. Остальные барышни были большей частью из хороших семей. Они не любили её и кололи её злыми словами, как только могли. Ася ни в чём им не уступала. Однажды на уроке закона божия преподаватель заговорил о пороках. «Лесть и трусость — самые дурные пороки», — громко сказала Ася. Словом, она продолжала идти своей дорогой. Только манеры её стали лучше, хотя и здесь она, кажется, не очень преуспела. Наконец ей исполнилось семнадцать лет. Оставаться дольше в пансионе было невозможно. Я был в довольно большом затруднении. Вдруг мне пришла счастливая мысль: выйти в отставку, поехать за границу на год или на два и взять Асю с собой. Сказано — сделано. И вот мы с ней на берегах Рейна. Я стараюсь заниматься живописью, а она… шалит и чудит, как прежде. Но теперь я надеюсь, что вы не будете судить её слишком строго. Она притворяется, что ей всё равно, но дорожит мнением каждого, а вашим особенно. И Гагин опять улыбнулся своей тихой улыбкой. Я крепко пожал ему руку. — Всё так, — снова заговорил Гагин, — но мне с ней беда. Она настоящий порох. До сих пор ей никто не нравился, но беда, если она кого-нибудь полюбит! Иногда я не знаю, что с ней делать. Вот что она недавно придумала. Она вдруг начала уверять меня, что я стал к ней холоднее, чем прежде. Она говорила, что любит одного меня и всю жизнь будет любить одного меня… И при этом так расплакалась… — Так вот что… — начал было я и прикусил язык. — А скажите-ка, — спросил я Гагина, потому что разговор стал откровенным, — неужели ей в самом деле до сих пор никто не нравился? В Петербурге она ведь видела молодых людей? — Они-то ей совсем и не нравились. Нет, Асе нужен герой, необыкновенный человек — или красивый пастух в горах. Впрочем, я заболтался с вами и задержал вас, — прибавил он, вставая. — Послушайте, — начал я, — пойдёмте к вам. Мне не хочется домой. — А ваша работа? Я ничего не ответил. Гагин добродушно усмехнулся, и мы вернулись в Л. Я увидел знакомый виноградник и белый домик на вершине горы. И я почувствовал какую-то сладость — именно сладость на сердце. После рассказа Гагина мне стало легко. ### IX Ася встретила нас на самом пороге дома. Я снова ожидал смеха. Но она вышла к нам вся бледная, молчаливая, с опущенными глазами. — Вот он опять, — сказал Гагин, — и, заметь, сам захотел вернуться. Ася вопросительно посмотрела на меня. Теперь я сам протянул ей руку и на этот раз крепко пожал её. Мне стало очень жаль Асю. Теперь я понимал в ней многое, что раньше сбивало меня с толку. Её внутреннее беспокойство, неумение держать себя, желание порисоваться — всё стало мне ясно. Я понял, почему эта странная девочка меня привлекала. Меня привлекала не только её полудикая прелесть: мне нравилась её душа. Гагин начал разбирать свои рисунки, а я предложил Асе погулять по винограднику. Она сразу согласилась, весело и почти покорно. Мы спустились до половины горы и сели на широкую плиту. — И вам не было скучно без нас? — начала Ася. — А вам без меня было скучно? — спросил я. Ася взглянула на меня сбоку. — Да, — ответила она. — В горах хорошо? — сразу продолжала она. — Они высокие? Выше облаков? Расскажите мне, что вы видели. Вы рассказывали брату, но я ничего не слышала. — Вы сами уходили, — заметил я. — Я уходила… потому что… Вот теперь я не уйду, — прибавила она с доверчивой лаской в голосе. — Вы сегодня были сердиты. — Я? — Вы. — Отчего же, помилуйте… — Не знаю, но вы были сердиты и ушли сердитым. Мне было очень досадно, что вы так ушли, и я рада, что вы вернулись. — И я рад, что вернулся, — сказал я. Ася повела плечами, как это часто делают дети, когда им хорошо. — О, я умею угадывать! — продолжала она. — Бывало, я по одному папиному кашлю из другой комнаты узнавала, доволен он мной или нет. До этого дня Ася ни разу не говорила мне о своём отце. Это меня поразило. — Вы любили вашего батюшку? — спросил я. И вдруг, к моей большой досаде, я почувствовал, что краснею. Она ничего не ответила и тоже покраснела. Мы оба замолчали. Вдали по Рейну бежал и дымился пароход. Мы стали смотреть на него. — Что же вы не рассказываете? — прошептала Ася. — Отчего вы сегодня рассмеялись, как только увидели меня? — спросил я. — Сама не знаю. Иногда мне хочется плакать, а я смеюсь. Вы не должны судить меня… по тому, что я делаю. Ах, кстати, что это за сказка о Лорелее? Ведь это *её* скала видна? Говорят, она сначала всех топила, а когда полюбила, сама бросилась в воду. Мне нравится эта сказка. Фрау Луизе рассказывает мне разные сказки. У фрау Луизе есть чёрный кот с жёлтыми глазами… Ася подняла голову и встряхнула кудрями. — Ах, мне хорошо, — сказала она. В эту минуту до нас долетели отрывистые, однообразные звуки. Сотни голосов вместе и с равными паузами повторяли молитву. Внизу по дороге тянулась толпа богомольцев с крестами и хоругвями… — Вот бы пойти с ними, — сказала Ася, прислушиваясь к голосам, которые становились всё слабее. — Разве вы такая набожная? — Пойти куда-нибудь далеко, на молитву, на трудный подвиг, — продолжала она. — А то дни уходят, жизнь уйдёт, а что мы сделали? — Вы честолюбивы, — заметил я. — Вы хотите прожить не даром, оставить после себя след… — А разве это невозможно? «Невозможно», — чуть не повторил я… Но я взглянул в её светлые глаза и только сказал: — Попытайтесь. Мы немного помолчали. По лицу Аси, которое уже успело побледнеть, пробежали какие-то тени. — Скажите, — заговорила она, — вам очень нравилась та дама… Вы помните, брат пил за её здоровье в развалине, на второй день нашего знакомства? Я засмеялся. — Ваш брат шутил. Мне ни одна дама не нравилась. По крайней мере, теперь ни одна не нравится. — А что вам нравится в женщинах? — спросила Ася и с невинным любопытством подняла голову. — Какой странный вопрос! — воскликнул я. Ася слегка смутилась. — Я не должна была задавать вам такой вопрос, не правда ли? Извините меня, я привыкла говорить всё, что мне приходит в голову. Поэтому я и боюсь говорить. — Говорите, ради бога, не бойтесь, — ответил я. — Я так рад, что вы наконец перестаёте дичиться. Ася опустила глаза и засмеялась тихим и лёгким смехом. Я ещё не слышал у неё такого смеха. — Ну, рассказывайте же, — продолжала она и поправила платье, как будто садилась надолго. — Рассказывайте или прочитайте что-нибудь. Помните, как вы читали нам из «Онегина»… Она вдруг задумалась… Где нынче крест и тень ветвей Над бедной матерью моей! — проговорила она вполголоса. — У Пушкина не так, — заметил я. — А я хотела бы быть Татьяной, — продолжала она так же задумчиво. — Рассказывайте, — живо прибавила она. Но мне было не до рассказов. Я смотрел на неё. Она сидела в ярком солнечном свете, спокойная и тихая. Всё радостно сияло вокруг нас, внизу, над нами — небо, земля и вода. Даже воздух, казалось, был полон блеска. — Посмотрите, как хорошо! — сказал я, невольно понизив голос. — Да, хорошо! — так же тихо ответила она, не глядя на меня. — Если бы мы с вами были птицы, как бы мы поднялись, как бы полетели… Так бы и утонули в этой синеве… Но мы не птицы. — А крылья могут у нас вырасти, — возразил я. — Как? — Поживёте — узнаете. Есть чувства, которые поднимают нас над землёй. Не беспокойтесь, у вас будут крылья. — А у вас были? — Как вам сказать… Кажется, до сих пор я ещё не летал. Ася опять задумалась. — Вы умеете вальсировать? — вдруг спросила она. — Умею, — ответил я, немного удивлённый. — Так пойдёмте, пойдёмте… Я попрошу брата сыграть нам вальс… Мы вообразим, что мы летаем, что у нас выросли крылья. Она побежала к дому. Я побежал вслед за ней, и через несколько мгновений мы кружились в тесной комнате под сладкие звуки Ланнера. Ася вальсировала прекрасно, с увлечением. Долго потом я вспоминал этот танец. ### X Весь этот день прошёл как нельзя лучше. Мы веселились, как дети. Ася была очень мила и проста. Гагин радовался, глядя на неё. Я ушёл поздно. На середине Рейна я попросил перевозчика пустить лодку вниз по течению. Старик поднял вёсла, и царственная река понесла нас. Я смотрел вокруг, слушал, вспоминал. И вдруг я почувствовал на сердце тайное беспокойство… Я поднял глаза к небу, но и в небе не было покоя. Покрытое звёздами, оно всё шевелилось, двигалось, дрожало. Я наклонился к реке… Но и там, в тёмной холодной глубине, тоже качались и дрожали звёзды. Тревожная жизнь чудилась мне повсюду, и тревога росла во мне самом. Я опёрся локтем на край лодки… Шёпот ветра в ушах и тихое журчание воды за лодкой раздражали меня. Свежий ветер с волн не охлаждал меня. На берегу запел соловей и заразил меня сладким ядом своих звуков. Слёзы подступали к моим глазам, но это не были слёзы восторга без причины. Я уже испытывал недавно неясное чувство, когда хочется всего сразу. Тогда душа становится шире, звучит, и ей кажется, что она всё понимает и всё любит. Но сейчас было другое… Нет! Во мне загорелась жажда счастья. Я ещё не смел называть его по имени. Но счастья, счастья сверх всякой меры — вот чего я хотел, вот о чём тосковал… А лодка всё неслась, и старик перевозчик сидел и дремал, наклонившись над вёслами. ### XI На следующий день я пошёл к Гагиным. Я не спрашивал себя, влюблён ли я в Асю, но я много думал о ней. Её судьба меня интересовала, и я радовался, что мы неожиданно стали ближе друг другу. Я чувствовал, что узнал её только вчера. До этого она отворачивалась от меня. И вот наконец она открылась мне. Какой светлой и новой показалась мне теперь её душа! Сколько в ней было тайной, скромной прелести… Я бодро шёл по знакомой дороге и всё время посматривал на белый домик вдали. Я не думал не только о будущем, но и о завтрашнем дне. Мне было очень хорошо. Ася покраснела, когда я вошёл в комнату. Я заметил, что она опять нарядилась, но выражение её лица не подходило к наряду: оно было печальным. А я пришёл таким весёлым! Мне показалось даже, что она, как обычно, хотела убежать, но сделала над собой усилие и осталась. Гагин был в том особом состоянии художественного жара и ярости, которое вдруг, как припадок, нападает на дилетантов. Это бывает, когда им кажется, что они, как они говорят, «поймали природу за хвост». Он стоял весь взъерошенный и испачканный красками перед натянутым холстом. Он широко махал по нему кистью. Мне он кивнул почти свирепо, отодвинулся, прищурил глаза и снова набросился на свою картину. Я не стал мешать ему и сел с Асей. Её тёмные глаза медленно обратились ко мне. Я напрасно старался, чтобы она улыбнулась. — Вы сегодня не такая, как вчера, — заметил я. — Нет, не такая, — ответила она медленным и глухим голосом. — Но это ничего… Я плохо спала, всю ночь думала. — О чём? — Ах, я о многом думала. Это у меня привычка с детства, ещё с того времени, когда я жила с матушкой… Она с усилием выговорила это слово и потом повторила ещё раз: — Когда я жила с матушкой… я думала, отчего никто не может знать, что с ним будет. А иногда и видишь беду, да спастись нельзя. И отчего никогда нельзя сказать всей правды?… Потом я думала, что я ничего не знаю и что мне надо учиться. Меня надо воспитывать заново, я очень плохо воспитана. Я не умею играть на фортепьяно, не умею рисовать, я даже шью плохо. У меня нет никаких способностей, со мной должно быть очень скучно. — Вы несправедливы к себе, — возразил я. — Вы много читали, вы образованны, и с вашим умом… — А я умна? — спросила она с таким наивным любопытством, что я невольно засмеялся. Но она даже не улыбнулась. — Брат, я умна? — спросила она Гагина. Он ничего ей не ответил и продолжал работать, то и дело меняя кисти и высоко поднимая руку. — Я иногда сама не знаю, что у меня в голове, — продолжала Ася так же задумчиво. — Иногда я самой себя боюсь, ей-богу. Ах, я хотела бы… Правда ли, что женщинам не нужно много читать? — Много не нужно, но… — Скажите мне, что я должна читать? Скажите, что я должна делать? Я всё буду делать, что вы мне скажете, — прибавила она и с невинным доверием посмотрела на меня. Я не сразу нашёл, что ей сказать. — Ведь вам не будет скучно со мной? — Помилуйте, — начал я. — Ну, спасибо! — ответила Ася. — А я думала, что вам будет скучно. И она крепко пожала мне руку. — Н.! — крикнул в эту минуту Гагин. — Не тёмен ли этот фон? Я подошёл к нему. Ася встала и ушла. ### XII Она вернулась через час, остановилась в дверях и позвала меня рукой. — Послушайте, — сказала она, — если б я умерла, вам было бы жаль меня? — Что у вас за мысли сегодня! — воскликнул я. — Я воображаю, что скоро умру. Мне иногда кажется, что всё вокруг меня со мной прощается. Умереть лучше, чем жить так… Ах! Не смотрите на меня так, я правда не притворяюсь. А то я вас опять бояться буду. — Разве вы меня боялись? — Если я такая странная, я, право, не виновата, — ответила она. — Видите, я уже и смеяться не могу… Она оставалась печальной и озабоченной до самого вечера. В ней что-то происходило, чего я не понимал. Она часто смотрела на меня, и от этого загадочного взгляда сердце моё тихо сжималось. Она казалась спокойной, а мне всё хотелось сказать ей, чтобы она не волновалась. Её печальное, побледневшее лицо вызывало у меня нежную жалость. А ей почему-то казалось, что я не в духе. — Послушайте, — сказала она мне незадолго до прощания, — меня мучит мысль, что вы считаете меня легкомысленной… Вы теперь всегда верьте тому, что я буду вам говорить. Только и вы будьте со мной откровенны. А я всегда буду говорить вам правду, даю вам честное слово… Это «честное слово» опять заставило меня засмеяться. — Ах, не смейтесь, — живо сказала она, — а то я скажу вам сегодня то, что вы сказали мне вчера: «Зачем вы смеётесь?» — Она немного помолчала и прибавила: — Помните, вы вчера говорили о крыльях?… Крылья у меня выросли — да лететь некуда. — Помилуйте, — сказал я, — перед вами открыты все пути. Ася посмотрела мне прямо в глаза. — Вы сегодня дурного мнения обо мне, — сказала она и нахмурила брови. — Я? Дурного мнения? О вас!… — Что вы такие грустные? — перебил меня Гагин. — Хотите, я сыграю вам вальс, как вчера? — Нет, нет, — ответила Ася и сжала руки. — Сегодня ни за что! — Я тебя не заставляю, успокойся… — Ни за что, — повторила она и побледнела. …………………………………………………………………………….. «Неужели она меня любит?» — думал я, подходя к Рейну. Река быстро катила тёмные волны. ### XIII «Неужели она меня любит?» — спрашивал я себя на другой день, как только проснулся. Я не хотел заглядывать в самого себя. Я чувствовал, что образ «девушки с натянутым смехом» вошёл мне в душу и что я не скоро от него освобожусь. Я пошёл в Л. и остался там на целый день, но Асю видел только мельком. Ей нездоровилось, у неё болела голова. Она спустилась вниз на минутку, с повязкой на лбу, бледная, с почти закрытыми глазами. Она слабо улыбнулась и сказала: «Это пройдёт, это ничего, всё пройдёт, не правда ли?» — и ушла. Мне стало скучно и как-то грустно и пусто. Однако я долго не хотел уходить и вернулся поздно, но больше её не увидел. Следующее утро прошло как в полусне. Я хотел начать работать, но не мог. Я хотел ничего не делать и ни о чём не думать, но и это не удалось. Я бродил по городу, возвращался домой, снова выходил. — Вы господин Н.? — вдруг услышал я за собой детский голос. Я оглянулся. Передо мной стоял мальчик. — Это вам от фрейлейн Annette, — прибавил он и подал мне записку. Я развернул её и узнал неправильный и быстрый почерк Аси. «Я непременно должна вас видеть, — писала она. — Приходите сегодня в четыре часа к каменной часовне на дороге возле развалины. Я сделала сегодня большую неосторожность… Приходите, ради бога, вы всё узнаете… Скажите посланному: да». — Будет ответ? — спросил меня мальчик. — Скажи, что да, — ответил я. Мальчик убежал. ### XIV Я пришёл к себе в комнату, сел и задумался. Сердце у меня сильно билось. Несколько раз я перечитал записку Аси. Я посмотрел на часы: ещё не было двенадцати. Дверь открылась, и вошёл Гагин. Лицо его было мрачным. Он схватил меня за руку и крепко пожал её. Он казался очень взволнованным. — Что с вами? — спросил я. Гагин взял стул и сел напротив меня. — Три дня назад, — начал он с неестественной улыбкой, запинаясь, — я удивил вас своим рассказом. Сегодня я удивлю вас ещё больше. С другим я, наверное, не решился бы… так прямо… Но вы благородный человек, вы мне друг, не так ли? Послушайте: моя сестра, Ася, в вас влюблена. Я вздрогнул и привстал… — Ваша сестра, говорите вы… — Да, да, — перебил меня Гагин. — Я вам говорю, она сумасшедшая и меня с ума сведёт. Но, к счастью, она не умеет лгать и доверяет мне. Ах, что за душа у этой девочки… Но она себя погубит, непременно. — Да вы ошибаетесь, — начал я. — Нет, не ошибаюсь. Вчера, вы знаете, она почти весь день пролежала и ничего не ела. Впрочем, она не жаловалась… Она никогда не жалуется. Я не беспокоился, хотя к вечеру у неё сделался небольшой жар. Сегодня, в два часа ночи, меня разбудила наша хозяйка. «Идите, — говорит, — к вашей сестре: с ней что-то плохо». Я побежал к Асе. Она ещё не ложилась спать. У неё был жар, она плакала. Голова у неё горела, зубы стучали. «Что с тобой? — спросил я. — Ты больна?» Она бросилась ко мне и начала умолять увезти её как можно скорее, если я хочу, чтобы она осталась жива… Я ничего не понимаю, стараюсь её успокоить… Она рыдает всё сильнее… И вдруг сквозь рыдания я услышал… Ну, словом, я услышал, что она вас любит. Уверяю вас, мы с вами, разумные люди, не можем себе представить, как глубоко она чувствует. Мы не можем представить, с какой невероятной силой проявляются в ней эти чувства. Это приходит к ней так же неожиданно и так же неотвратимо, как гроза. Вы очень милый человек, — продолжал Гагин, — но почему она вас так полюбила, этого я, признаюсь, не понимаю. Она говорит, что привязалась к вам с первого взгляда. Поэтому она и плакала недавно, когда уверяла меня, что никого, кроме меня, любить не хочет. Она думает, что вы её презираете, что вы, наверное, знаете, кто она. Она спрашивала меня, не рассказал ли я вам её историю. Я, конечно, сказал, что нет. Но её чуткость просто страшна. Она хочет одного: уехать, уехать сейчас же. Я просидел с ней до утра. Она взяла с меня слово, что завтра нас здесь уже не будет. Только тогда она заснула. Я подумал, подумал и решил поговорить с вами. По-моему, Ася права: самое лучшее — нам обоим уехать отсюда. И я сегодня же увёз бы её, если б мне не пришла в голову одна мысль. Она меня и остановила. Может быть… кто знает? — вам нравится моя сестра? Если так, зачем же мне её увозить? Вот я и решился, забыв всякий стыд… К тому же я сам кое-что заметил… Я решился… узнать у вас… — Бедный Гагин смутился. — Извините меня, пожалуйста, — прибавил он, — я не привык к таким неприятным делам. Я взял его за руку. — Вы хотите знать, — сказал я твёрдым голосом, — нравится ли мне ваша сестра? Да, она мне нравится… Гагин взглянул на меня. — Но, — сказал он, запинаясь, — ведь вы не женитесь на ней? — Как вы хотите, чтобы я ответил на такой вопрос? Посудите сами, могу ли я теперь… — Знаю, знаю, — перебил меня Гагин. — Я не имею никакого права требовать от вас ответа, и мой вопрос очень неприличен… Но что же мне делать? С огнём шутить нельзя. Вы не знаете Асю. Она может заболеть, убежать, свиданье вам назначить… Другая сумела бы всё скрыть и подождать, но не она. С ней это в первый раз — вот в чём беда! Если бы вы видели, как она сегодня рыдала у моих ног, вы бы поняли мои опасения. Я задумался. Слова Гагина «свиданье вам назначить» кольнули меня в сердце. Мне показалось постыдным не ответить откровенностью на его честную откровенность. — Да, — сказал я наконец, — вы правы. Час тому назад я получил от вашей сестры записку. Вот она. Гагин взял записку, быстро прочёл её и уронил руки на колени. Выражение удивления на его лице было очень забавным, но мне было не до смеха. — Вы, повторяю, благородный человек, — сказал он. — Но что же теперь делать? Как? Она сама хочет уехать, и пишет вам, и упрекает себя в неосторожности… И когда это она успела написать? Чего же она хочет от вас? Я успокоил его, и мы начали как можно спокойнее обсуждать, что нам делать. Вот на чём мы наконец остановились. Чтобы избежать беды, я должен был идти на свидание и честно объясниться с Асей. Гагин обещал сидеть дома и не показывать, что знает о её записке. А вечером мы решили встретиться опять. — Я твёрдо надеюсь на вас, — сказал Гагин и крепко пожал мне руку. — Пожалейте и её, и меня. А уезжаем мы всё-таки завтра, — прибавил он, вставая, — потому что вы ведь на Асе не женитесь. — Дайте мне время до вечера, — ответил я. — Пожалуй, но вы не женитесь. Он ушёл, а я бросился на диван и закрыл глаза. Голова у меня шла кругом: слишком много впечатлений нахлынуло на меня сразу. Мне было досадно на откровенность Гагина, досадно на Асю. Её любовь меня и радовала, и смущала. Я не мог понять, что заставило её всё рассказать брату. Меня мучило, что решать надо было скоро, почти сейчас… «Жениться на семнадцатилетней девочке, с её нравом, как это можно!» — сказал я, вставая. ### XV В условленный час я переправился через Рейн. Первым, кого я встретил на другом берегу, был тот самый мальчик, который приходил ко мне утром. Он, видимо, ждал меня. — От фрейлейн Annette, — сказал он шёпотом и подал мне другую записку. Ася сообщала, что место нашего свидания меняется. Я должен был прийти через полтора часа не к часовне, а в дом к фрау Луизе. Там я должен был постучать внизу и подняться на третий этаж. — Опять: да? — спросил меня мальчик. — Да, — повторил я и пошёл по берегу Рейна. Вернуться домой было некогда, а бродить по улицам я не хотел. За городской стеной был маленький сад с навесом для кеглей и столами для любителей пива. Я вошёл туда. Несколько немолодых немцев играли в кегли. Со стуком катились деревянные шары, иногда раздавались одобрительные крики. Хорошенькая служанка с заплаканными глазами принесла мне кружку пива. Я взглянул ей в лицо. Она быстро отвернулась и отошла. — Да, — сказал толстый краснощёкий гражданин, который сидел рядом. — Наша Ганхен сегодня очень огорчена: её жених пошёл в солдаты. Я посмотрел на неё. Она прижалась в уголок и подперла рукой щёку. Слёзы капали одна за другой по её пальцам. Кто-то попросил пива. Она принесла ему кружку и опять вернулась на своё место. Её горе подействовало на меня. Я начал думать о свидании, которое меня ждало, но эти мысли были тревожные, невесёлые. Я шёл на это свидание без лёгкого сердца. Меня ждала не радость взаимной любви. Я должен был сдержать данное слово и выполнить трудный долг. «С ней шутить нельзя» — эти слова Гагина, как стрелы, впились мне в душу. А ещё три дня назад в той лодке разве я не тосковал по счастью? Теперь оно стало возможным, а я колебался, я отталкивал его, я должен был его оттолкнуть… Его внезапность меня смущала. И сама Ася меня пугала, признаюсь. Эта горячая голова, её прошлое, её воспитание… Милое, но странное существо. Долго боролись во мне чувства. Назначенное время приближалось. «Я не могу на ней жениться, — решил я наконец. — Она не узнает, что и я полюбил её». Я встал, положил талер в руку бедной Ганхен (она даже не поблагодарила меня) и пошёл к дому фрау Луизе. В воздухе уже разливались вечерние тени. Узкая полоска неба над тёмной улицей алела от заката. Я тихо постучал в дверь, и она сразу открылась. Я перешагнул порог и оказался в полной темноте. — Сюда! — услышал я старческий голос. — Вас ждут. Я сделал ощупью шага два, и чья-то костлявая рука взяла мою руку. — Это вы, фрау Луизе? — спросил я. — Я, — ответил тот же голос, — я, мой прекрасный молодой человек. Старуха повела меня опять вверх по крутой лестнице и остановилась на площадке третьего этажа. Из крошечного окошка падал слабый свет. При этом свете я увидел морщинистое лицо вдовы бургомистра. Сладкая и хитрая улыбка растягивала её впалые губы, и тусклые глазки щурились. Она указала мне на маленькую дверь. Нервным движением руки я открыл её и захлопнул за собой. ### XVI Ася пришла. Мы встретились в маленькой комнате на третьем этаже, в доме фрау Луизе. Мне стало очень жаль её. Она была очень испугана и почти не могла говорить. — Анна Николаевна, — сказал я. — Я желала… — начала Ася, — я хотела… Нет, не могу, — сказала она и замолчала. — Анна Николаевна, — повторил я и тоже не мог ничего прибавить. И потом я тихо сказал: — Ася. На мгновение я забыл всё, что решил, потому что почувствовал её любовь. — Ваша… — прошептала она. Но вдруг я вспомнил о Гагине. — Что мы делаем!.. — воскликнул я. — Ваш брат… ведь он всё знает… Он знает, что я вижусь с вами. Да, — продолжал я, — ваш брат всё знает… Я должен был ему всё сказать. — Должны? — невнятно сказала она. Она, видимо, плохо меня понимала. — Да, да, — повторил я с какой-то злостью, — и в этом виноваты только вы, только вы. Зачем вы сами выдали вашу тайну? Кто заставлял вас всё рассказать вашему брату? Он сегодня сам был у меня и передал мне ваш разговор с ним. Теперь всё пропало, всё, всё. Ася хотела уйти. — Останьтесь, — воскликнул я, — останьтесь, прошу вас. Вы имеете дело с честным человеком, да, с честным человеком. Но, ради бога, что вас взволновало? Разве вы заметили во мне какую-нибудь перемену? А я не мог скрываться от вашего брата, когда он сегодня пришёл ко мне. «Что я такое говорю?» — думал я про себя. В голове у меня так и звенела мысль: я безнравственный обманщик. Гагин знает о нашем свидании. Всё испорчено, всё открыто. — Я не звала брата, — услышал я испуганный шёпот Аси, — он пришёл сам. — Посмотрите же, что вы наделали, — продолжал я. — Теперь вы хотите уехать… — Да, я должна уехать, — так же тихо сказала она. — Я и попросила вас сюда только для того, чтобы проститься с вами. — И вы думаете, — ответил я, — мне будет легко с вами расстаться? — Но зачем же вы сказали брату? — с недоумением повторила Ася. — Я вам говорю: я не мог поступить иначе. Если бы вы сами не выдали себя… — Я заперлась в моей комнате, — простодушно ответила она, — я не знала, что у моей хозяйки был другой ключ… Это невинное оправдание в такую минуту меня тогда чуть не рассердило… А теперь я не могу вспоминать его без нежного чувства. Бедное, честное, искреннее дитя! — И вот теперь всё кончено! — начал я снова. — Всё. Теперь нам должно расстаться. Я чувствовал, что ей становится и стыдно, и страшно. — Вы не дали развиться чувству, которое начинало созревать, — продолжал я. — Вы сами разорвали то, что нас соединяло. Вы мне не доверяли, вы во мне усомнились… Ася заплакала. Я не выношу женских слёз: когда я их вижу, я сразу теряюсь. — Анна Николаевна, Ася, — повторял я, — пожалуйста, умоляю вас, ради бога, перестаньте… Но, к моему величайшему удивлению, она вдруг бросилась к двери и исчезла… Через несколько минут фрау Луизе вошла в комнату. Я всё ещё стоял посреди комнаты, точно поражённый громом. Я не понимал, как это свидание могло кончиться так быстро и так глупо. Оно кончилось, а я не сказал и сотой доли того, что хотел и что должен был сказать! Оно кончилось, когда я ещё сам не знал, чем оно кончится… — Фрейлейн ушла? — спросила меня фрау Луизе и подняла свои жёлтые брови до самой накладки. Я посмотрел на неё как дурак и вышел. ### XVII Я вышел из города и пошёл прямо в поле. Досада, бешеная досада мучила меня. Я осыпал себя упрёками. Как я мог не понять причину, по которой Ася изменила место нашего свидания! Как я мог не оценить, чего ей стоило прийти к этой старухе! Как я не удержал её! В той тихой, едва освещённой комнате у меня хватило силы, хватило духа оттолкнуть её и даже упрекать её. А теперь её образ преследовал меня, и я просил у неё прощения. Я вспоминал это бледное лицо, её страх, и эти воспоминания жгли меня. «Ваша…» — слышался мне её шёпот. «Я поступил по совести», — уверял я себя… Неправда! Разве я действительно хотел такого конца? Разве я могу с ней расстаться? Разве я могу её потерять? «Безумец! Безумец!» — повторял я со злостью… Между тем наступала ночь. Большими шагами я пошёл к дому, где жила Ася. ### XVIII Гагин вышел мне навстречу. — Видели вы сестру? — закричал он мне ещё издали. — Разве её нет дома? — спросил я. — Нет. — Она не возвращалась? — Нет. Я виноват, — продолжал Гагин. — Я не вытерпел и, вопреки нашему уговору, ходил к часовне. Там её не было. Значит, она не приходила? — Она не была у часовни. — И вы её не видели? Я должен был признаться, что видел её. — Где? — У фрау Луизе. Я расстался с ней час тому назад, — прибавил я. — Я был уверен, что она вернулась домой. — Подождём, — сказал Гагин. Мы вошли в дом и сели рядом. Мы молчали. Нам обоим было очень неловко. Мы всё время оглядывались, смотрели на дверь, прислушивались. Наконец Гагин встал. — Это ни на что не похоже! — воскликнул он. — У меня сердце не на месте. Она меня убьёт, ей-богу… Пойдёмте искать её. Мы вышли. На улице уже совсем стемнело. — О чём же вы с ней говорили? — спросил меня Гагин, надвигая шляпу на глаза. — Я видел её всего минут пять, — ответил я. — Я говорил с ней, как было условлено. — Знаете что? — сказал он. — Лучше нам разойтись, так мы скорее можем её найти. Во всяком случае, приходите сюда через час. ### XIX Я быстро спустился с виноградника и бросился в город. Я быстро обошёл все улицы, заглянул всюду, даже в окна фрау Луизе. Потом я вернулся к Рейну и побежал по берегу… Иногда мне встречались женщины, но Аси нигде не было. Меня мучила уже не досада, а тайный страх. И я чувствовал не только страх… Нет, я чувствовал раскаяние, самое жгучее сожаление, любовь — да! — самую нежную любовь. Я в отчаянии сжимал руки. Я звал Асю в наступающей ночной тьме, сначала негромко, потом всё громче и громче. Я сто раз повторял, что люблю её, я клялся никогда с ней не расставаться. Я отдал бы всё на свете, чтобы опять слышать её тихий голос, опять видеть её перед собой… Она пришла ко мне с полной решимостью, в полной невинности сердца… А я лишил себя счастья увидеть, как её милое лицо засветилось бы радостью и тихим восторгом… Эта мысль сводила меня с ума. «Куда она могла пойти? Что она с собой сделала?» — восклицал я в тоске и бессильном отчаянии… Вдруг на самом берегу реки мелькнуло что-то белое. Я знал это место. Там, над могилой человека, который утонул лет семьдесят назад, стоял каменный крест. Он до половины ушёл в землю, и на нём была старинная надпись. Сердце у меня замерло… Я подбежал к кресту, но белая фигура исчезла. Я крикнул: «Ася!» Мой дикий голос испугал меня самого, но никто не ответил… Я решил пойти узнать, не нашёл ли её Гагин. ### XX Когда я быстро поднимался по тропинке виноградника, я увидел свет в комнате Аси… Это меня немного успокоило. Я подошёл к дому. Дверь внизу была заперта, и я постучал. Тёмное окошко на нижнем этаже осторожно открылось, и показалась голова Гагина. — Нашли? — спросил я его. — Она вернулась, — ответил он шёпотом. — Она в своей комнате и ложится спать. Всё в порядке. — Слава богу! — воскликнул я с невыразимой радостью. — Слава богу! Теперь всё прекрасно. Но вы знаете, нам надо ещё поговорить. — В другое время, — ответил он, тихо потянув к себе раму. — В другое время, а теперь прощайте. — До завтра, — сказал я. — Завтра всё будет решено. — Прощайте, — повторил Гагин. Окно закрылось. Я чуть не постучал в окно. Я хотел сразу же сказать Гагину, что прошу руки его сестры. Но такое предложение в такой час… «До завтра, — подумал я, — завтра я буду счастлив…» Завтра я буду счастлив! У счастья нет завтрашнего дня. У него нет и вчерашнего. Оно не помнит прошлого, не думает о будущем. У него есть настоящее — и то не день, а мгновение. Я не помню, как я дошёл до З. Не ноги меня несли, не лодка меня везла: меня поднимали какие-то широкие, сильные крылья. Я прошёл мимо куста, где пел соловей, остановился и долго слушал. Мне казалось, что он поёт о моей любви и о моём счастье. ### XXI Когда на другой день утром я стал подходить к знакомому домику, меня поразила одна вещь. Все окна в нём были открыты, и дверь тоже была открыта. Перед порогом валялись какие-то бумажки. За дверью показалась служанка с метлой. Я подошёл к ней… — Уехали! — сказала она вдруг, прежде чем я успел спросить, дома ли Гагин. — Уехали?… — повторил я. — Как уехали? Куда? — Уехали сегодня утром, в шесть часов, и не сказали куда. Постойте, вы, кажется, господин Н.? — Я господин Н. — У хозяйки есть для вас письмо. — Служанка пошла наверх и вернулась с письмом. — Вот-с, пожалуйста. — Да не может быть… Как же это так?.. — начал было я. Служанка тупо посмотрела на меня и начала мести. Я развернул письмо. Мне писал Гагин; от Аси не было ни строчки. Сначала он просил не сердиться на него за внезапный отъезд. Он был уверен, что, подумав хорошенько, я одобрю его решение. Он не видел другого выхода из положения, которое могло стать трудным и опасным. «Вчера вечером, — писал он, — пока мы оба молча ждали Асю, я окончательно убедился, что нам надо расстаться. Есть предрассудки, которые я уважаю. Я понимаю, что вам нельзя жениться на Асе. Она мне всё сказала. Для её спокойствия я должен был уступить её настойчивым просьбам». В конце письма он жалел, что наше знакомство так скоро кончилось. Он желал мне счастья, дружески жал мне руку и умолял не искать их. «Какие предрассудки? — вскричал я, как будто он мог меня слышать. — Что за вздор! Кто дал ему право отнять её у меня…» Я схватился за голову… Служанка начала громко звать хозяйку: её испуг заставил меня прийти в себя. Во мне загорелась одна мысль: найти их, найти во что бы то ни стало. Принять этот удар, примириться с таким концом было невозможно. Я узнал от хозяйки, что в шесть часов утра они сели на пароход и поплыли вниз по Рейну. Я пошёл в контору, и там мне сказали, что они взяли билеты до Кельна. Я пошёл домой, чтобы сразу собрать вещи и поплыть вслед за ними. Мне пришлось идти мимо дома фрау Луизе… Вдруг я слышу: меня кто-то зовёт. Я поднял голову. В окне той самой комнаты, где я вчера виделся с Асей, стояла вдова бургомистра. Она улыбалась своей противной улыбкой и звала меня. Я отвернулся и прошёл было мимо. Но она крикнула мне вслед, что у неё есть что-то для меня. Эти слова меня остановили, и я вошёл в её дом. Как передать мои чувства, когда я опять увидел эту комнатку… — По-настоящему, — начала старуха, показывая мне маленькую записку, — я должна была бы дать вам это, только если бы вы зашли ко мне сами. Но вы такой прекрасный молодой человек. Возьмите. Я взял записку. На крошечном клочке бумаги были торопливо написаны карандашом такие слова: «Прощайте, мы больше не увидимся. Я уезжаю не из гордости — нет, мне нельзя иначе. Вчера, когда я плакала перед вами, если б вы мне сказали одно слово, одно только слово — я бы осталась. Вы его не сказали. Видно, так лучше… Прощайте навсегда!» Одно слово… О, я безумец! Это слово… я со слезами повторял его вчера, я бросал его на ветер, я твердил его среди пустых полей… Но я не сказал его ей, я не сказал ей, что люблю её… Когда я встретился с ней в той роковой комнате, я ещё ясно не понимал, что люблю. Я не понял этого даже тогда, когда сидел с её братом в бессмысленном и тяжёлом молчании… Любовь вспыхнула с неудержимой силой лишь несколько мгновений спустя. Это случилось, когда я испугался, что может быть несчастье, и стал искать и звать её… Но тогда было уже поздно. «Да это невозможно!» — скажут мне. Не знаю, возможно ли это, знаю, что это правда. Ася бы не уехала, если б в ней была хоть тень кокетства и если б её положение не было ложным. Она не могла вынести того, что вынесла бы всякая другая. Я этого не понял. Мой недобрый гений не дал мне признаться при последней встрече с Гагиным у тёмного окна. И последняя нить, за которую я ещё мог ухватиться, выскользнула у меня из рук. В тот же день я с собранным чемоданом вернулся в город Л. и поплыл в Кельн. Помню, пароход уже отходил. Я мысленно прощался с этими улицами, со всеми этими местами, которые мне уже никогда не суждено было забыть. И тут я увидел Ганхен. Она сидела на скамье возле берега. Лицо её было бледным, но не грустным. Рядом с ней стоял молодой красивый парень и, смеясь, что-то ей рассказывал. А на другой стороне Рейна моя маленькая мадонна всё так же печально выглядывала из тёмной зелени старого ясеня. ### XXII В Кельне я напал на след Гагиных и узнал, что они поехали в Лондон. Я поехал вслед за ними, но в Лондоне все мои поиски остались напрасными. Я долго не хотел смириться, долго упорствовал. Но наконец я должен был отказаться от надежды догнать их. И я больше не увидел их, я не увидел Аси. Тёмные слухи доходили до меня о Гагине, но она навсегда для меня исчезла. Я даже не знаю, жива ли она. Однажды, через несколько лет, я мельком увидел за границей, в вагоне поезда, одну женщину. Её лицо живо напомнило мне незабываемые черты… Но меня, наверное, обмануло случайное сходство. Ася осталась в моей памяти той самой девочкой, какой я знал её в лучшее время моей жизни, какой я видел её в последний раз. Впрочем, я должен признаться, что грустил о ней не слишком долго. Я даже нашёл, что судьба хорошо сделала, не соединив меня с Асей. Я утешал себя мыслью, что с такой женой я, наверное, не был бы счастлив. Я был тогда молод. И будущее, это короткое, быстрое будущее, казалось мне бесконечным. Разве не может повториться то, что было, думал я, и ещё лучше, ещё прекраснее?.. Я знал других женщин. Но чувство, которое вызвала во мне Ася, то жгучее, нежное, глубокое чувство, больше не повторилось. Нет! Ни одни глаза не заменили мне тех глаз, которые когда-то смотрели на меня с любовью! Я осуждён на одиночество бессемейного бобыля и доживаю скучные годы. Но я храню, как святыню, её записочки и высохший цветок герани. Это тот самый цветок, который она когда-то бросила мне из окна. Он до сих пор слабо пахнет, а рука, давшая мне его, быть может, давно уже тлеет в могиле… И я сам — что стало со мной? Что осталось от меня, от тех счастливых и тревожных дней, от тех крылатых надежд и стремлений? Так лёгкий запах ничтожной травки переживает все радости и все горести человека — переживает самого человека. ### Glossary - **лон-лакея**: лон-лакей: человек, которого нанимают в чужом городе, чтобы он показывал туристам достопримечательности. - **коммерш**: праздничный пир немецких студентов. - **сениор**: старший среди студентов на празднике. - **филистеров**: филистер: у студентов так называют скучного обычного человека. - **лунный столб**: дорожка лунного света на воде. - **этюды**: быстрые рисунки с натуры, подготовка к картине. - **недорослем из дворян**: недоросль из дворян: молодой дворянин, который ничему не научился. - **пяльцах**: пяльцы: рамка, на которую натягивают ткань, когда вышивают. - **чудить**: вести себя странно. - **дичилась**: дичиться: бояться людей, избегать их. - **воскликнул**: воскликнуть: громко сказать от сильного чувства. - **засмеялась**: засмеяться: начать смеяться. - **пряники**: пряник: сладкое печенье с пряностями. - **липы**: липа: большое дерево со сладко пахнущими цветами. - **светловолосые**: светловолосый: человек со светлыми волосами. - **кипела**: кипеть: здесь быть полным сил и движения. - **кудрявыми**: кудрявый: с волосами, которые вьются. - **тропинке**: тропинка: узкая дорожка. - **алый**: ярко-красный. - **оглянулся**: оглянуться: посмотреть назад. - **неподвижно**: не двигаясь. - **усмешка**: короткая улыбка, часто насмешливая. - **смущённой**: смущённый: немного растерянный, неловкий. - **втайне**: тайно, так, что другие не знают. - **блузу**: блуза: лёгкая широкая рубашка. - **котомку**: котомка: мешок, который носят за спиной в дороге. - **юнкерскую школу**: юнкерская школа: военная школа для молодых дворян. - **вольтеровское кресло**: большое глубокое кресло с высокой спинкой. - **камердинеру**: камердинер: личный слуга господина. - **приказчика**: приказчик: человек, который управляет делами в имении. - **пансионов**: пансион: закрытая школа, где ученицы живут. - **ложное положение**: такое положение, когда человек ни госпожа, ни крестьянка. - **богомольцев**: богомольцы: люди, которые идут молиться в святое место. - **хоругвями**: хоругвь: церковное знамя. - **дилетантов**: дилетант: человек, который занимается искусством без настоящей подготовки. - **перепрыгнул**: перепрыгнуть: прыгнуть через что-нибудь. - **зарыдала**: зарыдать: начать громко плакать. - **замолчали**: замолчать: перестать говорить. - **увёз**: увезти: взять с собой и уехать. - **дичиться**: бояться людей, избегать их. - **помилуйте**: старая вежливая форма: что вы, как можно. - **покраснела**: покраснеть: стать красным, например от стыда. - **засмеялся**: засмеяться: начать смеяться. - **воскликнула**: воскликнуть: громко сказать от сильного чувства. - **задумчиво**: думая о чём-то своём. - **умна**: умный: хорошо думает и много понимает. - **прилежная**: прилежный: который старательно работает или учится. - **прислушалась**: прислушаться: стараться что-то услышать. - **самолюбива**: самолюбивый: который очень дорожит своей гордостью и мнением других. - **свиданье**: частная встреча двух людей, о которой они договорились заранее. - **фрейлейн**: немецкое вежливое слово для незамужней девушки. - **кеглей**: кегли: игра, в которой деревянным шаром сбивают фигурки, стоящие на полу. - **талер**: старая немецкая монета. - **накладки**: накладка: искусственные волосы, которые носят на голове. - **предрассудки**: старые мнения, которые люди считают правильными без причины. - **бобыля**: бобыль: одинокий человек без семьи. - **тлеет**: медленно разрушается, превращается в прах. - **легкомысленной**: легкомысленный: несерьёзный, который мало думает о том, что делает. - **засмеяться**: начать смеяться. - **помолчала**: недолго молчала. - **нахмурила**: нахмурить брови: сдвинуть их, когда человек недоволен или сердится. - **сжала**: сжать руки: крепко соединить их от сильного чувства. - **побледнела**: стала бледной. - **натянутым**: натянутый смех: неестественный, не от души. - **нездоровилось**: нездоровится: человек чувствует себя немного больным. - **неосторожность**: поступок, который человек сделал, не думая об опасности. - **перечитал**: прочитал ещё раз. - **запинаясь**: говоря с трудом, с остановками. - **бургомистра**: бургомистр: глава города в Германии. - **останьтесь**: не уходите, будьте здесь.