# Капитанская дочка (уровень B1)

*Александр Пушкин*

## Глава I. Сержант гвардии

— Был бы гвардии он завтра ж капитан. — Того не надобно; пусть в армии послужит. — Изрядно сказано! пускай его потужит… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Да кто его отец?

*Княжнин.*

Мой отец, Андрей Петрович Гринев, в молодости служил при графе Минихе. В 17.. году он вышел в отставку премьер-майором. С тех пор он жил в своей Симбирской деревне. Там он женился на девице Авдотье Васильевне Ю., дочери бедного местного дворянина. Нас, детей, было девять человек. Все мои братья и сестры умерли совсем маленькими.

Мать еще только ждала меня, а меня уже записали в Семеновский полк сержантом. Это сделал майор гвардии князь В., наш близкий родственник. Если бы совсем неожиданно мать родила дочь, отец сообщил бы куда нужно о смерти сержанта. Ведь этот сержант так и не явился бы на службу. На этом дело бы и кончилось. Считалось, что я в отпуске, пока не закончу учебу. В то время детей воспитывали не так, как теперь. С пяти лет меня отдали на руки стремянному Савельичу. Его сделали моим дядькой за то, что он не пил. Под его присмотром на двенадцатом году я научился читать и писать по-русски. Кроме того, я очень разумно судил о том, хорош или плох борзой пес. В это время отец нанял для меня француза, мосье Бопре. Его выписали из Москвы вместе с запасом вина и прованского масла на целый год. Савельичу его приезд очень не понравился. «Слава Богу, — ворчал он про себя, — кажется, дитя умыт, причесан, накормлен. Зачем же тратить лишние деньги и нанимать мусье? Как будто своих людей у нас не стало!»

Бопре у себя на родине был парикмахером, потом служил солдатом в Пруссии. Потом он приехал в Россию pour être outchitel, хотя не очень понимал, что значит это слово. Он был добрый малый, но очень легкомысленный и беспутный. Его главной слабостью была любовь к прекрасному полу. За свои нежности он нередко получал толчки и после них охал целые сутки. Кроме того, он не был (как он сам говорил) *врагом бутылки*. Если сказать по-русски, он любил выпить лишнего. Но вино у нас подавали только за обедом, и то по одной рюмочке. А учителя обычно и вовсе обносили. Поэтому мой Бопре очень скоро привык к русской настойке. Он даже стал любить ее больше, чем вина своей родины. Он считал, что она гораздо полезнее для желудка. Мы сразу подружились. По контракту он должен был учить меня *по-французски, по-немецки и всем наукам*. Но он решил лучше поскорее научиться у меня кое-как болтать по-русски. А потом каждый из нас занимался уже своим делом. Мы жили душа в душу. Другого наставника я и не хотел. Но скоро судьба нас разлучила. Вот как это случилось.

Прачка Палашка, толстая и рябая девка, и кривая коровница Акулька как-то сговорились и в одно время бросились матери в ноги. Они признавались в своей грешной слабости. С плачем они жаловались на мусье: он соблазнил их, неопытных. Мать не любила шутить такими вещами и пожаловалась отцу. Отец наказывал быстро. Он тут же потребовал к себе этого каналью француза. Ему доложили, что мусье дает мне урок. Отец пошел в мою комнату. В это время Бопре спал на кровати сном невинного младенца. А я был занят делом. Надо сказать, что для меня из Москвы выписали географическую карту. Она висела на стене, и ею никто не пользовался. Ее размер и хорошая бумага давно меня соблазняли. Я решил сделать из нее воздушного змея. Пока Бопре спал, я взялся за работу. Отец вошел как раз в ту минуту, когда я приделывал хвост из мочала к Мысу Доброй Надежды. Отец увидел мои упражнения в географии и дернул меня за ухо. Потом он подбежал к Бопре, очень грубо разбудил его и стал осыпать упреками. Бопре растерялся и хотел было встать, но не смог. Несчастный француз был мертвецки пьян. Семь бед, один ответ. Отец за воротник поднял его с кровати и вытолкал за дверь. В тот же день он прогнал его из усадьбы. Савельич был так рад, что этого не описать. Так закончилось мое воспитание.

Я жил недорослем: гонял голубей и играл в чехарду с дворовыми мальчишками. Тем временем мне исполнилось шестнадцать лет. И тут моя судьба изменилась.

Однажды осенью мать варила в гостиной медовое варенье. А я облизывался и смотрел на кипящие пенки. Отец у окна читал Придворный календарь, который получал каждый год. Эта книга всегда сильно на него действовала. Он никогда не читал ее спокойно. От этого чтения он всегда удивительно сильно злился. Мать наизусть знала все его привычки. Поэтому она всегда старалась спрятать несчастную книгу как можно дальше. Так что иногда Придворный календарь целыми месяцами не попадался отцу на глаза. Зато если отец случайно его находил, то целыми часами не выпускал из рук. Итак, отец читал Придворный календарь. Иногда он пожимал плечами и повторял вполголоса: «Генерал-поручик!.. Он у меня в роте был сержантом!.. Обоих российских орденов кавалер!.. А давно ли мы...» Наконец отец швырнул календарь на диван и глубоко задумался. Эта задумчивость не обещала ничего хорошего.

Вдруг он повернулся к матери: «Авдотья Васильевна, а сколько лет Петруше?»

— Да вот пошел семнадцатый годок, — ответила мать. — Петруша родился в тот самый год, когда окривела тетушка Настасья Гарасимовна, и когда еще...

«Хорошо, — перебил отец, — пора ему на службу. Хватит ему бегать по девичьим да лазить на голубятни».

Мать была так поражена мыслью о скорой разлуке со мной, что уронила ложку в кастрюльку. Слезы потекли по ее лицу. А мой восторг, напротив, трудно описать. Мысль о службе соединялась у меня с мыслями о свободе и о веселой жизни в Петербурге. Я представлял себя офицером гвардии. По-моему, это было самое большое счастье, какое бывает у человека.

Отец не любил ни менять свои решения, ни откладывать их. Назначили день моего отъезда. Накануне отец сказал, что хочет написать со мной письмо моему будущему начальнику. Он потребовал перо и бумагу.

— Не забудь, Андрей Петрович, — сказала мать, — передать поклон и от меня князю Б. Скажи, что я надеюсь: он не оставит Петрушу своими милостями.

— Что за вздор! — ответил отец и нахмурился. — С какой стати я буду писать князю Б.?

— Да ведь ты сказал, что хочешь писать начальнику Петруши?

— Ну, а дальше что?

— Да ведь начальник Петруши — князь Б. Ведь Петруша записан в Семеновский полк.

— Записан! А мне какое дело, что он записан? Петруша в Петербург не поедет. Чему он научится, если будет служить в Петербурге? Тратить деньги да бездельничать? Нет, пускай послужит он в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху. Пусть будет солдат, а не шаматон. Записан в гвардии! Где его пашпорт? Подай его сюда.

Мать нашла мой паспорт. Он хранился в ее шкатулке вместе с рубашкой, в которой меня крестили. Она отдала его отцу дрожащей рукой. Отец внимательно прочитал паспорт, положил перед собой на стол и начал письмо.

Меня мучило любопытство: куда же меня отправляют, если не в Петербург? Я не сводил глаз с отцовского пера, которое двигалось довольно медленно. Наконец он кончил. Он запечатал письмо в один пакет с паспортом, снял очки и подозвал меня. Он сказал: «Вот тебе письмо к Андрею Карловичу Р., моему старинному товарищу и другу. Ты едешь в Оренбург служить под его начальством».

Итак, все мои блестящие надежды рухнули! Вместо веселой жизни в Петербурге меня ждала скука в глухом и далеком краю. Минуту назад я думал о службе с таким восторгом. А теперь она показалась мне тяжелым несчастьем. Но спорить было бесполезно. На другой день утром к крыльцу подали дорожную кибитку. В нее уложили чемодан, погребец с чайной посудой и узлы с булками и пирогами. Это были последние знаки домашнего баловства. Родители благословили меня. Отец сказал мне: «Прощай, Петр. Служи верно, кому присягнешь; слушайся начальников; за их лаской не гоняйся; на службу не напрашивайся; от службы не отговаривайся; и помни пословицу: береги платье снову, а честь смолоду». Мать в слезах наказывала мне беречь здоровье. А Савельичу она велела смотреть за дитятей. На меня надели заячий тулуп, а сверху лисью шубу. Я сел в кибитку с Савельичем и отправился в дорогу. Слезы так и текли у меня из глаз.

В ту же ночь я приехал в Симбирск. Там я должен был пробыть сутки, чтобы купить нужные вещи. Это поручили Савельичу. Я остановился в трактире. Савельич с утра ушел по лавкам. Мне скоро надоело смотреть из окна на грязный переулок, и я пошел бродить по всем комнатам. Я вошел в бильярдную и увидел высокого барина лет тридцати пяти. У него были длинные черные усы. Он был в халате, с кием в руке и с трубкой в зубах. Он играл с маркером. Когда маркер выигрывал, он выпивал рюмку водки. А когда проигрывал, должен был лезть под бильярд на четвереньках. Я стал смотреть на их игру. Чем дольше она шла, тем чаще маркер ползал на четвереньках. Наконец маркер так и остался под бильярдом. Барин сказал над ним несколько крепких слов, как будто надгробную речь. Потом он предложил мне сыграть партию. Я отказался, потому что не умел играть. Ему это, кажется, показалось странным. Он посмотрел на меня как будто с жалостью. Однако мы разговорились. Я узнал, что его зовут Иван Иванович Зурин. Он был ротмистр ** гусарского полку и находился в Симбирске, чтобы принимать рекрутов. Жил он в трактире. Зурин пригласил меня пообедать с ним вместе чем бог послал, по-солдатски. Я с радостью согласился. Мы сели за стол. Зурин пил много и угощал меня. Он говорил, что надо привыкать к службе. Он рассказывал мне армейские анекдоты, и я чуть не падал со смеху. Из-за стола мы встали совсем друзьями. Тут он сам предложил научить меня играть на бильярде. «Это, — говорил он, — необходимо для нашего брата служивого. Например, в походе придешь в местечко — чем прикажешь заняться? Ведь не все же бить жидов. Поневоле пойдешь в трактир и станешь играть на бильярде. А для этого надо уметь играть!» Он меня совсем убедил, и я очень старательно принялся за учебу. Зурин громко подбадривал меня и удивлялся, как быстро я учусь. После нескольких уроков он предложил мне играть на деньги, по одному грошу. Не для того, чтобы выиграть, а только чтобы не играть даром. По его словам, играть даром — самая скверная привычка. Я согласился и на это. А Зурин велел подать пуншу и уговорил меня попробовать. Он повторял, что к службе мне надо привыкать: а без пуншу что и служба! Я послушался его. Тем временем наша игра продолжалась. Чем чаще я отпивал из своего стакана, тем смелее становился. Шары у меня то и дело летали через борт. Я горячился и ругал маркера, который считал бог знает как. С каждым часом я поднимал ставки. Одним словом, я вел себя как мальчишка, который вырвался на свободу. А время прошло незаметно. Зурин посмотрел на часы, положил кий и объявил, что я проиграл сто рублей. Это меня немножко смутило. Мои деньги были у Савельича. Я стал извиняться. Зурин перебил меня: «Помилуй! И не беспокойся. Я могу и подождать, а пока поедем к Аринушке».

Что прикажете? Я закончил день так же беспутно, как и начал. Мы поужинали у Аринушки. Зурин то и дело подливал мне и повторял, что надо привыкать к службе. Когда я встал из-за стола, я едва держался на ногах. В полночь Зурин отвез меня в трактир.

Савельич встретил нас на крыльце. Он ахнул, когда увидел явные признаки моего усердия к службе. «Что это, сударь, с тобою сделалось? — сказал он жалобным голосом. — Где ты так напился? Ахти Господи! Никогда еще такого греха не бывало!» — «Молчи, хрыч! — ответил я ему, запинаясь. — Ты, верно, пьян, иди спать... и уложи меня».

На другой день я проснулся с головной болью. Я смутно вспоминал вчерашние события. Мои мысли прервал Савельич, который вошел ко мне с чашкой чая. «Рано, Петр Андреич, — сказал он и покачал головой, — рано начинаешь гулять. И в кого ты пошел? Кажется, ни батюшка, ни дедушка пьяницами не были. О матушке и говорить нечего: она отроду ничего, кроме квасу, в рот не брала. А кто всему виноват? Проклятый мусье. То и дело, бывало, к Антипьевне забежит: «Мадам, же ву при, водкю». Вот тебе и же ву при! Нечего сказать, хорошему научил, собачий сын. И зачем было нанимать в дядьки басурмана? Как будто у барина своих людей не стало!»

Мне было стыдно. Я отвернулся и сказал ему: «Уходи, Савельич; я чаю не хочу». Но если Савельич начинал свою проповедь, остановить его было трудно. «Вот видишь ли, Петр Андреич, каково гулять. И головке тяжело, и кушать не хочется. Человек пьющий ни на что не годен... Выпей-ка огуречного рассолу с медом. А лучше всего опохмелиться полстаканчиком настойки. Не прикажешь ли?»

В это время вошел мальчик и подал мне записку от И. И. Зурина. Я развернул ее и прочитал такие строки:

«Любезный Петр Андреевич, пожалуйста, пришли мне с моим мальчиком сто рублей, которые ты мне вчера проиграл. Мне очень нужны деньги.

Готовый ко услугам *Иван Зурин».*

Делать было нечего. Я сделал равнодушное лицо и повернулся к Савельичу. Ведь это он был *и денег, и белья, и дел моих рачитель*. Я приказал ему отдать мальчику сто рублей. «Как! Зачем?» — спросил изумленный Савельич. «Я их ему должен», — ответил я как можно холоднее. «Должен! — возразил Савельич. Он удивлялся все больше и больше. — Да когда же, сударь, ты успел ему задолжать? Что-то тут не так. Воля твоя, сударь, а денег я не выдам».

Я подумал: если в эту решительную минуту я не переспорю упрямого старика, то потом мне трудно будет освободиться от его опеки. Я гордо посмотрел на него и сказал: «Я твой господин, а ты мой слуга. Деньги мои. Я их проиграл, потому что мне так захотелось. А тебе советую не умничать и делать то, что тебе приказывают».

Савельич был так поражен моими словами, что всплеснул руками и застыл на месте. «Что же ты стоишь!» — сердито закричал я. Савельич заплакал. «Батюшка Петр Андреич, — сказал он дрожащим голосом, — не умори меня с горя. Свет ты мой! Послушай меня, старика. Напиши этому разбойнику, что ты пошутил. Что у нас и денег-то таких не бывает. Сто рублей! Боже ты милостивый! Скажи, что родители тебе строго-настрого запретили играть, окроме как в орехи...» — «Хватит врать, — строго перебил я, — подавай сюда деньги, или я тебя выгоню вон».

Савельич посмотрел на меня с глубоким горем и пошел за деньгами, чтобы отдать мой долг. Мне было жаль бедного старика. Но я хотел вырваться на свободу и доказать, что я уже не ребенок. Деньги отнесли Зурину. Савельич торопился увезти меня из проклятого трактира. Он пришел и сказал, что лошади готовы. С неспокойной совестью и с молчаливым раскаянием я выехал из Симбирска. Я не простился со своим учителем и не думал, что когда-нибудь снова его увижу.

### Glossary

- **изрядно**: (в эпиграфе) хорошо, неплохо.
- **потужит**: (в эпиграфе) потрудится, потерпит трудности.
- **недоросль**: молодой дворянин, который еще не учился и не служил.
- **дядька**: слуга, который смотрит за барским мальчиком и воспитывает его.
- **стремянный**: слуга, который ездит с барином на охоту и смотрит за лошадьми.
- **мусье**, **мосье**: так по-русски говорили «месье», «господин» о французе.
- **накормлен**: его покормили, он сыт.
- **прованское масло**, **прованского**: оливковое масло из Франции.
- **парикмахер**: человек, который стрижет и причесывает людей.
- **легкомысленный**: несерьезный, который ни о чем не думает заранее.
- **беспутный**: который живет нехорошо, гуляет и пьет.
- **охать**, **охал**: говорить «ох!» от боли или горя.
- **рюмочка**: маленький стаканчик для вина или водки.
- **обносить** (**обносили**)**: за столом не давать кому-то еды или вина.
- **разлучить** (**разлучила**)**: сделать так, что люди больше не вместе.
- **рябая**: с маленькими ямками на лице после болезни (оспы).
- **грешная** (**грешной**)**: плохая, нечестная, против правил веры.
- **неопытный** (**неопытных**)**: который еще мало знает и мало видел в жизни.
- **соблазнить**, **соблазняли**: тянуть, привлекать к себе; уговорить на плохое.
- **приделывать** (**приделывал**)**: прикреплять одну вещь к другой.
- **мочало** (**мочала**)**: мягкие волокна из коры дерева.
- **подбежать** (**подбежал**)**: быстро подойти.
- **осыпать упреками**: много и сердито ругать.
- **вытолкать** (**вытолкал**)**: толкая, заставить выйти.
- **чехарда** (**чехарду**)**: детская игра: прыгают друг через друга.
- **наказывать** (**наказывала**)**: здесь: строго просить, давать совет в дорогу.
- **pour être outchitel**: (французские слова) чтобы стать учителем.
- **Придворный календарь**: книга, где каждый год писали, кто какой чин получил.
- **шаматон**: бездельник, гуляка.
- **потянуть лямку**: долго и тяжело служить; **понюхать пороху** — побывать на войне.
- **пашпорт**: старое слово: паспорт.
- **береги платье снову, а честь смолоду**: береги новую одежду, а свою честь береги с молодых лет.
- **кибитка**: повозка или сани с крышей для долгой дороги; **погребец** — дорожный ящик для посуды и чая.
- **трактир**: старая гостиница с едой и напитками.
- **бильярд**: игра: длинной палкой (кием) бьют по шарам на большом столе.
- **маркер**: человек, который в бильярдной считает очки.
- **пунш**, **пуншу**: горячий напиток из рома или вина с сахаром.
- **жид**: устаревшее слово, сейчас обидное, о еврее.
- **рачитель**: тот, кто заботится, бережет.
- **хрыч**: грубое слово: старик.

## Глава II. Вожатый

Сторона ль моя, сторонушка, Сторона незнакомая! Что не сам ли я на тебя зашел, Что не добрый ли да меня конь завез: Завезла меня, доброго молодца, Прытость, бодрость молодецкая И хмелинушка кабацкая.

*Старинная песня*

В дороге мои мысли были не очень приятными. По ценам того времени я проиграл немалые деньги. В душе я не мог не признать, что вел себя в симбирском трактире глупо. Я чувствовал себя виноватым перед Савельичем. Все это меня мучило. Старик угрюмо сидел на облучке. Он отвернулся от меня и молчал, только иногда покрякивал. Я обязательно хотел с ним помириться, но не знал, с чего начать. Наконец я сказал ему: «Ну, ну, Савельич! Хватит, давай помиримся. Я виноват, сам вижу, что виноват. Вчера я наделал глупостей, а тебя обидел напрасно. Обещаю впредь вести себя умнее и слушаться тебя. Ну, не сердись; давай помиримся».

— Эх, батюшка Петр Андреич! — ответил он и глубоко вздохнул. — Сержусь-то я на самого себя. Сам я кругом виноват. Как я мог оставить тебя одного в трактире! Что делать? Грех попутал: вздумал зайти к дьячихе, повидаться с кумой. Так-то: зашел к куме, да засел в тюрьме. Беда, да и только!.. Как я покажусь на глаза господам? Что они скажут, когда узнают, что дитя пьет и играет?

Чтобы утешить бедного Савельича, я дал ему слово впредь не тратить без его согласия ни одной копейки. Он понемногу успокоился. Но иногда он все еще ворчал про себя и качал головой: «Сто рублей! Шутка ли!»

Я приближался к месту своей службы. Вокруг меня лежали печальные пустынные земли с холмами и оврагами. Все было покрыто снегом. Солнце садилось. Кибитка ехала по узкой дороге, а точнее, по следу от крестьянских саней. Вдруг ямщик стал посматривать в сторону. Наконец он снял шапку, повернулся ко мне и сказал: «Барин, не прикажешь ли вернуться?»

— Это зачем?

— Погода ненадежная: ветер понемногу поднимается. Видишь, как он сметает свежий снег.

— Ну и что за беда!

— А видишь, что там? (Ямщик показал кнутом на восток.)

— Я ничего не вижу, кроме белой степи да ясного неба.

— А вон — вон: это облачко.

Я и правда увидел на краю неба белое облачко. Сначала я принял его за далекий холмик. Ямщик объяснил мне, что это облачко обещает буран.

Я слышал о здешних метелях. Я знал, что они заносили снегом целые обозы. Савельич был согласен с ямщиком и советовал вернуться. Но ветер показался мне не сильным. Я надеялся вовремя добраться до следующей станции и велел ехать быстрее.

Ямщик погнал лошадей, но все время поглядывал на восток. Лошади бежали дружно. А ветер тем временем с каждым часом становился сильнее. Облачко превратилось в белую тучу. Она тяжело поднималась, росла и понемногу закрывала все небо. Пошел мелкий снег — и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл, началась метель. В одну минуту темное небо смешалось со снежным морем. Все исчезло. «Ну, барин, — закричал ямщик, — беда: буран!»…

Я выглянул из кибитки. Кругом была тьма и вихрь. Ветер выл так свирепо и так выразительно, что казался живым. Снег засыпал меня и Савельича. Лошади пошли шагом — и скоро остановились. «Что же ты не едешь?» — нетерпеливо спросил я ямщика. «Да что ехать? — ответил он и слез с облучка. — И так неизвестно куда заехали: дороги нет, и кругом темно». Я начал было его ругать. Савельич за него заступился. «И зачем было не слушаться? — сердито говорил он. — Вернулся бы на постоялый двор, напился бы чаю, спал бы себе до утра. Буря бы утихла, и поехали бы дальше. И куда мы спешим? Добро бы на свадьбу!» Савельич был прав. Делать было нечего. Снег так и валил. Около кибитки поднимался сугроб. Лошади стояли, опустив головы, и иногда вздрагивали. Ямщик ходил вокруг и от нечего делать поправлял упряжь. Савельич ворчал. Я смотрел во все стороны. Я надеялся увидеть хоть какой-нибудь знак жилья или дороги. Но я ничего не мог разглядеть, кроме мутного кружения метели… Вдруг я увидел что-то черное. «Эй, ямщик! — закричал я. — Смотри: что там такое чернеет?» Ямщик стал всматриваться. «А Бог знает, барин, — сказал он и сел на свое место. — Воз не воз, дерево не дерево, а кажется, что шевелится. Должно быть, или волк, или человек».

Я приказал ехать к этому незнакомому предмету. Он тут же стал двигаться нам навстречу. Через две минуты мы поравнялись с человеком. «Гей, добрый человек! — закричал ему ямщик. — Скажи, не знаешь ли, где дорога?»

— Дорога-то здесь; я стою на твердой полосе, — ответил путник. — Да что толку?

— Послушай, мужичок, — сказал я ему, — ты знаешь эти места? Можешь довести меня до ночлега?

— Места мне знакомые, — ответил путник. — Слава Богу, я их исходил и изъездил вдоль и поперек. Да, видишь, какая погода: как раз собьешься с дороги. Лучше здесь остановиться и переждать. Может быть, буран утихнет и небо прояснится. Тогда найдем дорогу по звездам.

Его спокойствие придало мне смелости. Я уже решил положиться на волю божью и ночевать посреди степи. Но вдруг путник ловко сел на облучок и сказал ямщику: «Ну, слава Богу, жилье недалеко. Сворачивай вправо да поезжай».

— А почему мне ехать вправо? — недовольно спросил ямщик. — Где ты видишь дорогу? Небось: лошади чужие, хомут не свой, погоняй не стой. — Мне казалось, что ямщик прав. «В самом деле, — сказал я, — почему ты думаешь, что жилье недалеко?» — «А потому, что ветер подул оттуда, — ответил путник, — и я слышу, что пахнуло дымом. Значит, деревня близко». Его догадливость и тонкое чутье меня удивили. Я велел ямщику ехать. Лошади тяжело шли по глубокому снегу. Кибитка медленно двигалась вперед. Она то въезжала на сугроб, то падала в овраг и качалась то на одну, то на другую сторону. Это было похоже на плавание корабля по бурному морю. Савельич охал и все время толкал меня в бок. Я опустил циновку, закутался в шубу и задремал. Меня убаюкали пение бури и качание медленной езды.

Мне приснился сон, которого я никогда не мог забыть. До сих пор я вижу в нем что-то пророческое, когда сравниваю его со странными событиями моей жизни. Читатель извинит меня, потому что он, наверное, знает по опыту, как легко человек поддается суеверию. Даже если он очень презирает предрассудки.

Я был в том состоянии, когда человек уже засыпает. Явь уступает мечтам и сливается с ними в неясных видениях. Мне казалось, что буран еще бушует и мы еще блуждаем по снежной пустыне… Вдруг я увидел ворота и въехал во двор нашей усадьбы. Сначала я испугался. Я подумал, что отец рассердится на меня за то, что я вернулся домой не по своей воле. Он может подумать, что я его нарочно не послушался. С беспокойством я выпрыгнул из кибитки и вижу: мать встречает меня на крыльце. У нее очень огорченный вид. «Тише, — говорит она мне, — отец при смерти и хочет с тобою проститься». Мне стало страшно, и я иду за ней в спальню. Вижу: комната слабо освещена. У постели стоят люди с печальными лицами. Я тихонько подхожу к постели. Мать поднимает занавеску и говорит: «Андрей Петрович, Петруша приехал. Он вернулся, когда узнал о твоей болезни; благослови его». Я встал на колени и посмотрел на больного. И что же?.. Вместо моего отца в постели лежит мужик с черной бородой и весело на меня поглядывает. Я ничего не понимал и повернулся к матери: «Что это значит? Это не батюшка. И с какой стати мне просить благословения у мужика?» — «Все равно, Петруша, — ответила мне мать, — это твой посажёный отец. Поцелуй у него ручку, и пусть он тебя благословит…» Я не соглашался. Тогда мужик вскочил с постели, выхватил топор из-за спины и стал махать им во все стороны. Я хотел бежать… и не мог. Комната наполнилась мертвыми телами. Я спотыкался о тела и скользил в лужах крови… Страшный мужик ласково звал меня: «Не бойсь, подойди под мое благословение…» Меня охватили ужас и недоумение… И в эту минуту я проснулся. Лошади стояли. Савельич дергал меня за руку и говорил: «Выходи, сударь: приехали».

— Куда приехали? — спросил я и протер глаза.

— На постоялый двор. Господь помог, наткнулись прямо на забор. Выходи, сударь, скорее да погрейся.

Я вышел из кибитки. Буран еще продолжался, хотя уже не так сильно. Было так темно, что хоть глаз выколи. Хозяин встретил нас у ворот. Он держал фонарь под полой одежды. Он провел меня в горницу, тесную, но довольно чистую. Ее освещала лучина. На стене висели ружье и высокая казацкая шапка.

Хозяин, родом яицкий казак, казался мужиком лет шестидесяти, еще свежий и бодрый. Савельич принес за мной погребец и потребовал огня, чтобы приготовить чай. Никогда еще чай не казался мне таким нужным. Хозяин пошел хлопотать.

— Где же вожатый? — спросил я Савельича.

«Здесь, ваше благородие», — ответил мне голос сверху. Я посмотрел на полати и увидел черную бороду и два сверкающих глаза. «Что, брат, замерз?» — «Как не замерзнуть в одном худом армяке! Был тулуп, да что греха таить? Вчера вечером заложил его у целовальника: мороз показался не сильным». В эту минуту вошел хозяин с кипящим самоваром. Я предложил нашему вожатому чашку чаю, и мужик слез с полатей. Его внешность показалась мне замечательной. Ему было лет сорок. Он был среднего роста, худой и широкоплечий. В его черной бороде была седина. Живые большие глаза так и бегали. Лицо у него было довольно приятное, но хитрое, как у плута. Волосы были подстрижены в кружок. На нем был рваный армяк и татарские шаровары. Я подал ему чашку чаю. Он попробовал и поморщился. «Ваше благородие, сделайте мне такую милость, прикажите подать стакан вина. Чай не наше казацкое питье». Я с удовольствием исполнил его желание. Хозяин достал из шкафчика бутылку и стакан. Он подошел к нему, посмотрел ему в лицо и сказал: «Эхе, опять ты в нашем краю! Откуда Бог принес?» Мой вожатый многозначительно подмигнул и ответил поговоркой: «В огород летал, конопли клевал; швырнула бабушка камушком — да мимо. Ну, а что ваши?»

— Да что наши! — ответил хозяин. Он продолжал этот разговор загадками. — Стали было к вечерне звонить, да попадья не велит: поп в гостях, черти на погосте.

«Молчи, дядя, — возразил мой бродяга, — будет дождик, будут и грибки; а будут грибки, будет и кузов. А теперь (тут он опять подмигнул) заткни топор за спину: лесничий ходит. Ваше благородие! За ваше здоровье!» С этими словами он взял стакан, перекрестился и выпил одним глотком. Потом он поклонился мне и вернулся на полати.

Тогда я ничего не мог понять из этого воровского разговора. Но потом я догадался, что речь шла о делах Яицкого войска. Это войско тогда только что усмирили после бунта 1772 года. Савельич слушал с очень недовольным видом. Он подозрительно поглядывал то на хозяина, то на вожатого. Постоялый двор, или, как говорят в тех местах, умет, стоял в стороне, в степи, далеко от всякого селения. Он очень походил на разбойничье убежище. Но делать было нечего. Нельзя было и подумать о том, чтобы ехать дальше. Беспокойство Савельича меня очень забавляло. Тем временем я приготовился ночевать и лег на лавку. Савельич решил забраться на печь, а хозяин лег на полу. Скоро вся изба захрапела, и я заснул как убитый.

Утром я проснулся довольно поздно и увидел, что буря утихла. Солнце сияло. Снег лежал ослепительно белым покрывалом на бескрайней степи. Лошади были запряжены. Я расплатился с хозяином. Он взял с нас так мало, что даже Савельич не стал с ним спорить и торговаться, как обычно. Вчерашние подозрения совсем исчезли у него из головы. Я позвал вожатого и поблагодарил его за помощь. Я велел Савельичу дать ему полтину на водку. Савельич нахмурился. «Полтину на водку! — сказал он. — За что это? За то, что ты же его подвез к постоялому двору? Воля твоя, сударь: нет у нас лишних полтин. Если всякому давать на водку, то самому скоро придется голодать». Я не мог спорить с Савельичем. Ведь я обещал, что деньгами будет распоряжаться только он. Но мне было досадно, что я не могу отблагодарить человека, который меня выручил. Если не из беды, то, по крайней мере, из очень неприятного положения. «Хорошо, — сказал я спокойно, — если не хочешь дать полтину, то достань ему что-нибудь из моей одежды. Он одет слишком легко. Дай ему мой заячий тулуп».

— Помилуй, батюшка Петр Андреич! — сказал Савельич. — Зачем ему твой заячий тулуп? Он его пропьет, собака, в первом же кабаке.

— Это, старинушка, уж не твоя печаль, — сказал мой бродяга, — пропью я его или нет. Его благородие жалует мне шубу со своего плеча. Такова его барская воля. А твое холопье дело — не спорить и слушаться.

— Бога ты не боишься, разбойник! — сердито ответил ему Савельич. — Ты видишь, что дитя еще ничего не понимает. А ты и рад его обобрать, раз он такой простой. Зачем тебе барский тулупчик? Ты его и не натянешь на свои проклятые плечища.

— Прошу не умничать, — сказал я своему дядьке. — Сейчас же неси сюда тулуп.

— Господи владыко! — простонал мой Савельич. — Заячий тулуп почти новешенький! И добро бы кому, а то пьянице голому!

Однако заячий тулуп принесли. Мужичок тут же стал его примерять. Я уже успел вырасти из этого тулупа, и он в самом деле был немножко узок для него. Но он кое-как сумел надеть его: для этого он распорол тулуп по швам. Савельич чуть не завыл, когда услышал, как трещат нитки. Бродяга был очень доволен моим подарком. Он проводил меня до кибитки и сказал с низким поклоном: «Спасибо, ваше благородие! Награди вас Господь за вашу добродетель. Век не забуду ваших милостей». Он пошел в свою сторону, а я поехал дальше. Я не обращал внимания на досаду Савельича. Скоро я забыл и о вчерашней вьюге, и о своем вожатом, и о заячьем тулупе.

Когда я приехал в Оренбург, я сразу пошел к генералу. Я увидел высокого мужчину, но уже сгорбленного от старости. Его длинные волосы были совсем белые. Старый выцветший мундир напоминал о воинах времен Анны Иоанновны. В его речи был сильный немецкий акцент. Я подал ему письмо от отца. При имени отца он быстро посмотрел на меня. «Поже мой! — сказал он. — Тавно ли, кажется, Андрей Петрович был еще твоих лет, а теперь вот уш какой у него молотец! Ах, фремя, фремя!» Он распечатал письмо и стал читать его вполголоса. При этом он делал свои замечания. «Милостивый государь Андрей Карлович, надеюсь, что ваше превосходительство»… Это что за серемонии? Фуй, как ему не софестно! Конечно, дисциплина перво дело, но так ли пишут к старому камрад?.. «ваше превосходительство не забыло»… гм… «и… когда… покойным фельдмаршалом Мин… походе… также и… Каролинку»… Эхе, брудер! Так он еще помнит стары наши проказ? «Теперь о деле… К вам моего повесу»… гм… «держать в ежовых рукавицах»… Что такое ешовы рукавиц? Это, должно быть, русска поговорк… Что такое «дершать в ешовых рукавицах»? — повторил он и посмотрел на меня.

— Это значит, — ответил я ему с самым невинным видом, — обходиться ласково, не слишком строго, давать побольше воли, держать в ежовых рукавицах.

— Гм, понимаю… «и не давать ему воли»… нет, видно, ешовы рукавицы значит не то… «При сем… его паспорт»… Где же он? А, вот… «отписать в Семеновский»… Хорошо, хорошо: все будет сделано… «Позволишь без чинов обнять себя и… старым товарищем и другом» — а! наконец догадался… и прочая и прочая… Ну, батюшка, — сказал он, когда прочитал письмо и отложил в сторону мой паспорт, — все будет сделано. Тебя переведут офицером в *** полк. И чтобы тебе не терять времени, завтра же поезжай в Белогорскую крепость. Там ты будешь под командой капитана Миронова, доброго и честного человека. Там ты будешь на настоящей службе и научишься дисциплине. В Оренбурге тебе делать нечего: развлечения вредны молодому человеку. А сегодня милости просим ко мне на обед.

«Час от часу не легче! — подумал я про себя. — Зачем же я был гвардии сержантом еще до своего рождения? Куда это меня привело? В *** полк и в глухую крепость на границе киргиз-кайсацких степей!..» Я пообедал у Андрея Карловича. Мы обедали втроем с его старым адъютантом. За его столом царила строгая немецкая экономия. Я думаю, что он иногда боялся увидеть лишнего гостя за своим холостяцким столом. Может быть, отчасти поэтому меня так быстро отправили в гарнизон. На другой день я простился с генералом и поехал к месту своей службы.

### Glossary

- **прытость**: (в эпиграфе) резвость, горячность.
- **хмелинушка кабацкая**: (в эпиграфе) хмель, пьянство в кабаке.
- **облучок**: место ямщика впереди повозки; **ямщик** — человек, который возит людей на лошадях.
- **кибитка**: повозка или сани с крышей для долгой дороги.
- **трактир**: старая гостиница с едой и напитками.
- **помириться**: перестать ссориться.
- **поглядывать**: время от времени смотреть.
- **подмигнуть**: быстро закрыть и открыть один глаз, чтобы дать знак.
- **путник**: человек, который идет или едет по дороге.
- **поезжай**: езжай, двигайся вперед.
- **шуба**: теплое пальто из меха.
- **сугроб**: большая куча снега.
- **утихнуть** (**утихла**)**: стать тихим, перестать.
- **бодрость**: (в эпиграфе) сила и веселье.
- **угрюмо**: мрачно, невесело.
- **покрякивать** (**покрякивал**)**: иногда тихо говорить «кхе», «кря» от недовольства.
- **вздумать** (**вздумал**)**: вдруг решить что-то сделать.
- **дьячиха** (**дьячихе**)**: жена дьячка, церковного служителя.
- **кума** (**кумой**, **куме**)**: крестная мать ребенка для его родителей; здесь просто знакомая женщина.
- **утешить**: сделать так, чтобы человеку стало не так грустно.
- **приближаться** (**приближался**)**: подъезжать ближе.
- **овраг** (**оврагами**)**: длинная глубокая яма в земле.
- **посматривать**: время от времени смотреть.
- **фремя**: генерал говорит с немецким акцентом: время.
- **ешовы**: генерал говорит с немецким акцентом: ежовы (ежовые).
- **превосходительство**: вежливое обращение к генералу: «ваше превосходительство».
- **буран, метель, вьюга**: сильный ветер со снегом.
- **вожатый**: человек, который показывает дорогу.
- **постоялый двор, умет**: дом в дороге, где можно переночевать.
- **полати**: широкая полка под потолком в избе, на ней спят.
- **армяк**: простая крестьянская верхняя одежда; **тулуп** — длинная шуба; **заячий тулуп** — шуба из меха зайца.
- **целовальник**: хозяин кабака; **заложить** — отдать вещь за деньги на время.
- **полтина**: пятьдесят копеек; **на водку** — немного денег в благодарность.
- **посажёный отец**: человек, который на свадьбе стоит вместо отца жениха или невесты.
- **держать в ежовых рукавицах**: быть очень строгим.
- **камрад, брудер**: (немецкие слова) товарищ, брат.
- **шуба со своего плеча**: шуба, которую дарят со своего плеча; это знак уважения.

## Глава III. Крепость

Мы в фортеции живем, Хлеб едим и воду пьем; А как лютые враги Придут к нам на пироги, Зададим гостям пирушку: Зарядим картечью пушку.

*Солдатская песня*

Старинные люди, мой батюшка.

*Недоросль*

Белогорская крепость находилась в сорока верстах от Оренбурга. Дорога шла по крутому берегу Яика. Река еще не замерзла. Ее свинцовые волны грустно чернели между одинаковыми берегами, покрытыми белым снегом. За рекой лежали киргизские степи. Я задумался, и мысли мои были большей частью печальными. Жизнь в гарнизоне мало меня привлекала. Я пытался представить себе капитана Миронова, моего будущего начальника. Я представлял его строгим, сердитым стариком, который ничего не знает, кроме своей службы. Мне казалось, что он готов за любую мелочь сажать меня под арест на хлеб и воду. Тем временем начало темнеть. Мы ехали довольно быстро. «Далеко ли до крепости?» — спросил я своего ямщика. «Недалеко, — ответил он. — Вон уже видна». Я смотрел во все стороны. Я ждал, что увижу грозные бастионы, башни и вал. Но я ничего не видел, кроме деревушки, окруженной бревенчатым забором. С одной стороны стояли три или четыре скирды сена, наполовину занесенные снегом. С другой стороны стояла кривая мельница. Ее крылья из коры лениво висели вниз. «Где же крепость?» — удивленно спросил я. «Да вот она», — ответил ямщик и показал на деревушку. С этими словами мы в нее въехали. У ворот я увидел старую чугунную пушку. Улицы были тесные и кривые. Избы были низкие и большей частью покрыты соломой. Я велел ехать к коменданту. Через минуту кибитка остановилась перед деревянным домиком. Он стоял на высоком месте, рядом с деревянной церковью.

Никто меня не встретил. Я вошел в сени и открыл дверь в переднюю. Там на столе сидел старый инвалид. Он пришивал синюю заплату на локоть зеленого мундира. Я велел ему доложить обо мне. «Войди, батюшка, — ответил инвалид, — наши дома». Я вошел в чистенькую комнатку, убранную по-старинному. В углу стоял шкаф с посудой. На стене висел офицерский диплом за стеклом и в рамке. Рядом с ним висели простые народные картинки. На них было взятие Кистрина и Очакова, а еще выбор невесты и похороны кота. У окна сидела старушка в теплой кофте и с платком на голове. Она разматывала нитки. Нитки держал, растянув их на руках, кривой старичок в офицерском мундире. «Что вам угодно, батюшка?» — спросила она и продолжала свою работу. Я ответил, что приехал на службу и пришел, как положено, к господину капитану. С этими словами я повернулся было к кривому старичку. Я принял его за коменданта. Но хозяйка перебила речь, которую я выучил заранее. «Ивана Кузмича дома нет, — сказала она, — он пошел в гости к отцу Герасиму. Да все равно, батюшка, я его хозяйка. Прошу любить и жаловать. Садись, батюшка». Она позвала девку и велела ей позвать урядника. Старичок с любопытством поглядывал на меня своим единственным глазом. «Смею спросить, — сказал он, — в каком полку вы изволили служить?» Я ответил на его вопрос. «А смею спросить, — продолжал он, — зачем вы изволили перейти из гвардии в гарнизон?» Я ответил, что такова была воля начальства. «Чаятельно, за поступки, неприличные гвардии офицеру», — продолжал неутомимый старичок. «Хватит болтать пустяки, — сказала ему капитанша. — Ты видишь, молодой человек устал с дороги; ему не до тебя… (держи-ка руки прямее…). А ты, мой батюшка, — продолжала она и повернулась ко мне, — не печалься, что тебя упекли в нашу глушь. Не ты первый, не ты последний. Стерпится, слюбится. Вот Швабрин Алексей Иваныч уже пятый год у нас: его перевели сюда за убийство. Бог знает, какой грех его попутал. Он, видишь ли, поехал за город с одним поручиком. Они взяли с собой шпаги и давай колоть друг друга. А Алексей Иваныч и заколол поручика, да еще при двух свидетелях! Что прикажешь делать? На грех мастера нет».

В эту минуту вошел урядник, молодой и статный казак. «Максимыч! — сказала ему капитанша. — Отведи господину офицеру квартиру, да почище». — «Слушаю, Василиса Егоровна, — ответил урядник. — Не поселить ли его благородие у Ивана Полежаева?» — «Врешь, Максимыч, — сказала капитанша. — У Полежаева и так тесно. Он же мне кум и помнит, что мы его начальники. Отведи господина офицера… как ваше имя и отчество, мой батюшка? Петр Андреич?.. Отведи Петра Андреича к Семену Кузову. Он, мошенник, пустил свою лошадь ко мне в огород. Ну что, Максимыч, все ли в порядке?»

— Все, слава богу, тихо, — ответил казак. — Только капрал Прохоров подрался в бане с Устиньей Негулиной из-за шайки горячей воды.

— Иван Игнатьич! — сказала капитанша кривому старичку. — Разберись с Прохоровым и Устиньей, кто прав, кто виноват. Да обоих и накажи. Ну, Максимыч, ступай себе с богом. Петр Андреич, Максимыч отведет вас на вашу квартиру.

Я попрощался и вышел. Урядник привел меня в избу, которая стояла на высоком берегу реки, на самом краю крепости. В одной половине избы жила семья Семена Кузова, а другую отдали мне. Это была одна довольно чистая горница, разделенная перегородкой на две части. Савельич начал в ней распоряжаться, а я стал смотреть в узенькое окошко. Передо мной лежала печальная степь. Наискосок стояло несколько избушек. По улице бродило несколько кур. Старуха стояла на крыльце с корытом и звала свиней. Они отвечали ей дружелюбным хрюканьем. И вот в каком краю я был осужден проводить свою молодость! Мне стало тоскливо. Я отошел от окошка и лег спать без ужина. Савельич уговаривал меня поесть и с горем повторял: «Господи владыко! Ничего кушать не изволит! Что скажет барыня, если дитя заболеет?»

На другой день утром я только начал одеваться, как дверь открылась. Ко мне вошел молодой офицер невысокого роста. У него было смуглое и очень некрасивое, но необыкновенно живое лицо. «Извините меня, — сказал он мне по-французски, — что я без церемоний пришел с вами познакомиться. Вчера я узнал о вашем приезде. Мне так захотелось увидеть наконец человеческое лицо, что я не утерпел. Вы это поймете, когда поживете здесь еще какое-то время». Я догадался, что это офицер, которого перевели из гвардии за поединок. Мы сразу познакомились. Швабрин был совсем не глуп. Он говорил остроумно и интересно. Он очень весело описал мне семью коменданта, людей, с которыми тот общается, и край, куда меня привела судьба. Я смеялся от всего сердца. В это время ко мне вошел тот самый инвалид, который чинил мундир в передней коменданта. От имени Василисы Егоровны он позвал меня к ним обедать. Швабрин сам вызвался пойти вместе со мной.

Когда мы подходили к дому коменданта, мы увидели на площадке человек двадцать старых инвалидов. У них были длинные косы и треугольные шляпы. Они стояли в строю. Впереди стоял комендант, бодрый и высокий старик. Он был в колпаке и в халате из китайской ткани. Когда он нас увидел, он подошел к нам и сказал мне несколько ласковых слов. Потом он снова стал командовать. Мы остановились было посмотреть на учение. Но он попросил нас идти к Василисе Егоровне и обещал прийти следом за нами. «А здесь, — прибавил он, — вам смотреть нечего».

Василиса Егоровна приняла нас просто и радушно. Она обращалась со мной так, как будто знала меня всю жизнь. Инвалид и Палашка накрывали на стол. «Что это мой Иван Кузмич сегодня так заучился! — сказала комендантша. — Палашка, позови барина обедать. Да где же Маша?» Тут вошла девушка лет восемнадцати, круглолицая и румяная. У нее были светло-русые волосы, гладко зачесанные за уши, а уши так и горели. С первого взгляда она мне не очень понравилась. Я смотрел на нее с предубеждением. Ведь Швабрин описал мне Машу, капитанскую дочь, как совсем глупую девушку. Марья Ивановна села в угол и стала шить. Тем временем подали щи. Василиса Егоровна не видела мужа и второй раз послала за ним Палашку. «Скажи барину: гости, мол, ждут, щи остынут. Слава богу, ученье никуда не денется; успеет накричаться». Капитан скоро пришел, а с ним кривой старичок. «Что это, мой батюшка? — сказала ему жена. — Обед уже давным-давно подан, а тебя не дозовешься». — «А слышь ты, Василиса Егоровна, — ответил Иван Кузмич, — я был занят службой: солдатушек учил». — «Да полно! — возразила капитанша. — Только говорят, что ты солдат учишь. И им служба не дается, и ты в ней ничего не понимаешь. Сидел бы дома да богу молился; так было бы лучше. Дорогие гости, милости просим за стол».

Мы сели обедать. Василиса Егоровна не молчала ни минуты и засыпала меня вопросами. Кто мои родители, живы ли они, где живут и богаты ли они? Когда она услышала, что у отца триста душ крестьян, она сказала: «Шутка ли! Ведь есть же на свете богатые люди! А у нас, мой батюшка, всего-то душ одна девка Палашка. Да слава богу, живем понемножку. Одна беда: Маша. Девка уже невеста, а какое у нее приданое? Частый гребень, да веник, да алтын денег (прости бог!), с чем в баню сходить. Хорошо, если найдется добрый человек. А то сиди себе в девках вечной невестой». Я взглянул на Марью Ивановну. Она вся покраснела, и даже слезы капнули на ее тарелку. Мне стало ее жаль, и я поспешил переменить разговор. «Я слышал, — сказал я довольно некстати, — что на вашу крепость собираются напасть башкирцы». — «От кого, батюшка, ты изволил это слышать?» — спросил Иван Кузмич. «Мне так говорили в Оренбурге», — ответил я. «Пустяки! — сказал комендант. — У нас давно ничего не слышно. Башкирцы — народ напуганный, да и киргизцев уже проучили. Небось на нас не полезут. А если полезут, я их так напугаю, что лет на десять успокою». — «А вам не страшно, — продолжал я и повернулся к капитанше, — оставаться в крепости, где такие опасности?» — «Привычка, мой батюшка, — ответила она. — Лет двадцать назад нас перевели сюда из полка. И не приведи господи, как я боялась этих проклятых нехристей! Бывало, как увижу рысьи шапки, как услышу их визг, — веришь ли, отец мой, сердце так и замрет! А теперь так привыкла, что и с места не тронусь, когда придут сказать, что злодеи бродят около крепости».

— Василиса Егоровна очень храбрая дама, — важно заметил Швабрин. — Иван Кузмич может это подтвердить.

— Да, слышь ты, — сказал Иван Кузмич, — баба-то не робкого десятка.

— А Марья Ивановна? — спросил я. — Она так же смела, как и вы?

— Смела ли Маша? — ответила ее мать. — Нет, Маша трусиха. До сих пор не может слышать выстрела из ружья: так и задрожит. А два года назад Иван Кузмич придумал в мои именины палить из нашей пушки. Так она, моя голубушка, чуть со страху на тот свет не отправилась. С тех пор уж и не палим из проклятой пушки.

Мы встали из-за стола. Капитан с капитаншей пошли спать. А я пошел к Швабрину и провел с ним весь вечер.

### Glossary

- **фортеция**: (в эпиграфе и в речи) старое слово: крепость.
- **картечь**: много мелких пуль, которыми стреляет пушка.
- **пьем**: (в эпиграфе) от слова «пить».
- **лютый** (**лютые**)**: очень злой, жестокий.
- **кофта** (**кофте**)**: теплая короткая женская одежда.
- **платок** (**платком**)**: кусок ткани, который женщины носят на голове.
- **разматывать** (**разматывала**)**: снимать нитку с клубка или мотка.
- **растянуть** (**растянув**)**: потянуть в стороны.
- **неутомимый**: который никогда не устает.
- **упечь** (**упекли**)**: грубо: отправить, сослать куда-то против воли.
- **стерпится, слюбится**: пословица: сначала терпишь, потом привыкнешь и полюбишь.
- **шпага** (**шпаги**)**: длинное узкое оружие, похожее на меч.
- **шайка** (**шайки**)**: здесь: деревянная посуда для воды в бане.
- **перегородка** (**перегородкой**)**: тонкая стенка внутри комнаты.
- **узенький** (**узенькое**)**: очень узкий, маленький.
- **избушка** (**избушек**)**: маленькая изба.
- **дружелюбный** (**дружелюбным**)**: дружеский, добрый.
- **хрюканье** (**хрюканьем**)**: звуки, которые издает свинья.
- **осужден**: должен против своей воли, как будто это наказание.
- **свинцовый**: темно-серый, как металл свинец.
- **ямщик**: человек, который возит людей на лошадях.
- **бастион**: часть стены крепости, которая выступает вперед.
- **окруженный**: такой, вокруг которого что-то есть.
- **бревенчатый**: сделанный из бревен (толстых стволов деревьев).
- **чугунный**: из чугуна, тяжелого твердого металла.
- **изба**: деревянный крестьянский дом.
- **занесенный**: засыпанный снегом.
- **пришивать**: прикреплять иголкой и ниткой.
- **смею спросить**: вежливо: можно мне спросить.
- **изволить**: старое вежливое слово: хотеть, делать (о том, кого уважают).
- **колпак**: мягкая домашняя шапка.
- **верста**: старая мера длины, около километра.
- **комендант**: начальник крепости; **комендантша, капитанша** — его жена.
- **инвалид**: старый солдат, который служит в крепости.
- **урядник**: младший начальник у казаков.
- **скирда**: большая куча сена.
- **кум**: крестный отец ребенка по отношению к его родителям; также друг.
- **чаятельно**: старое слово: наверное, вероятно.
- **душа**: (триста душ) так считали крепостных крестьян-мужчин.
- **приданое**: вещи и деньги, которые невеста приносит в семью мужа; **алтын** — три копейки.
- **щи**: суп из капусты.
- **не робкого десятка**: смелый, не трус.

## Глава IV. Поединок

— Ин изволь, и стань же в позитуру. Посмотришь, проколю как я твою фигуру!

*Княжнин*

Прошло несколько недель. Моя жизнь в Белогорской крепости стала для меня не только сносной, но даже приятной. В доме коменданта меня принимали как родного. Муж и жена были очень достойные люди. Иван Кузмич стал офицером из солдатских детей. Он был человек необразованный и простой, но очень честный и добрый. Им управляла жена, и это подходило к его беспечному характеру. Василиса Егоровна и на дела службы смотрела как на свои домашние дела. Она управляла крепостью точно так же, как своим домиком. Марья Ивановна скоро перестала меня стесняться. Мы познакомились. Я увидел, что она разумная и чуткая девушка. Незаметно я привязался к этой доброй семье. Я привязался даже к Ивану Игнатьичу, кривому гарнизонному поручику. Швабрин придумал о нем, будто у него была запретная любовная связь с Василисой Егоровной. В этом не было и тени правды. Но Швабрина это не беспокоило.

Меня сделали офицером. Служба не была мне в тягость. В этой богом хранимой крепости не было ни смотров, ни учений, ни караулов. Комендант иногда сам, по своему желанию, учил солдат. Но он еще не смог добиться, чтобы все они знали, где правая сторона, а где левая. А ведь многие из них, чтобы не ошибиться, перед каждым поворотом крестились. У Швабрина было несколько французских книг. Я стал читать, и во мне проснулась любовь к литературе. По утрам я читал, упражнялся в переводах, а иногда и сочинял стихи. Обедал я почти всегда у коменданта. Там я обычно проводил и остаток дня. Иногда вечером туда приходил отец Герасим с женой Акулиной Памфиловной. Она была первой сплетницей во всей округе. С А. И. Швабриным я, конечно, виделся каждый день. Но разговоры с ним с каждым днем нравились мне все меньше. Мне очень не нравились его постоянные шутки о семье коменданта. Особенно мне не нравились его колкие замечания о Марье Ивановне. Другого общества в крепости не было, но другого я и не хотел.

Были предсказания, что башкирцы восстанут, но они не восставали. Вокруг нашей крепости было спокойно. Но мир был нарушен неожиданной ссорой.

Я уже говорил, что я занимался литературой. Для того времени мои опыты были неплохими. Через несколько лет Александр Петрович Сумароков очень их хвалил. Однажды мне удалось написать песенку, которой я был доволен. Известно, что сочинители иногда ищут доброго слушателя. При этом они делают вид, будто просят совета. Итак, я переписал свою песенку и понес ее к Швабрину. Только он во всей крепости мог оценить произведения поэта. После маленького вступления я вынул из кармана свою тетрадку и прочитал ему такие стишки:

Мысль любовну истребляя, Тщусь прекрасную забыть, И ах, Машу избегая, Мышлю вольность получить! Но глаза, что мя пленили, Всеминутно предо мной; Они дух во мне смутили, Сокрушили мой покой. Ты, узнав мои напасти, Сжалься, Маша, надо мной, Зря меня в сей лютой части, И что я пленен тобой.

— Как ты это находишь? — спросил я Швабрина. Я ждал похвалы, как будто она была мне обязательно положена. Но, к моей большой досаде, Швабрин, обычно снисходительный, решительно сказал, что песня моя нехорошая.

— Почему же? — спросил я его и скрыл свою досаду.

— Потому, — ответил он, — что такие стихи достойны моего учителя, Василья Кирилыча Тредьяковского. Они очень напоминают мне его любовные куплеты.

Тут он взял у меня тетрадку. Он начал безжалостно разбирать каждую строчку и каждое слово и самым колким образом надо мной издевался. Я не выдержал и вырвал у него из рук свою тетрадку. Я сказал, что никогда в жизни не покажу ему своих сочинений. Швабрин посмеялся и над этой угрозой. «Посмотрим, — сказал он, — сдержишь ли ты свое слово. Поэтам нужен слушатель, как Ивану Кузмичу графинчик водки перед обедом. А кто эта Маша, которой ты признаешься в нежной страсти и в любовных страданиях? Уж не Марья ли Ивановна?»

— Не твое дело, — ответил я и нахмурился, — кто бы ни была эта Маша. Мне не нужны ни твое мнение, ни твои догадки.

— Ого! Самолюбивый поэт и скромный влюбленный! — продолжал Швабрин. Он все больше меня раздражал. — Но послушай дружеского совета: если ты хочешь добиться успеха, то советую действовать не песенками.

— Что это, сударь, значит? Изволь объясниться.

— С удовольствием. Это значит вот что. Если хочешь, чтобы Маша Миронова приходила к тебе в сумерки, то вместо нежных стишков подари ей пару сережек.

Кровь моя закипела.

— А почему ты о ней такого мнения? — спросил я. Мне было трудно сдержать свое возмущение.

— А потому, — ответил он с адской усмешкой, — что знаю по опыту ее характер и привычки.

— Ты лжешь, мерзавец! — закричал я в бешенстве. — Ты лжешь самым бесстыдным образом.

Швабрин изменился в лице.

— Это тебе так не пройдет, — сказал он и крепко сжал мне руку. — Вы мне дадите сатисфакцию.

— Изволь, когда хочешь! — ответил я. Я обрадовался. В эту минуту я был готов разорвать его на куски.

Я сразу пошел к Ивану Игнатьичу. Я застал его с иголкой в руках: по поручению комендантши он нанизывал грибы, чтобы сушить их на зиму. «А, Петр Андреич! — сказал он, когда увидел меня. — Добро пожаловать! Как это вас бог принес? По какому делу, смею спросить?» Я коротко объяснил ему, что поссорился с Алексеем Иванычем. А его, Ивана Игнатьича, я прошу быть моим секундантом. Иван Игнатьич внимательно выслушал меня и вытаращил на меня свой единственный глаз. «Вы изволите говорить, — сказал он мне, — что хотите заколоть Алексея Иваныча? И хотите, чтобы я при этом был свидетелем? Так ли? Смею спросить».

— Точно так.

— Помилуйте, Петр Андреич! Что это вы затеяли! Вы с Алексеем Иванычем поругались? Велика беда! Брань на вороту не виснет. Он вас обругал, а вы его выругайте. Он вас в рыло, а вы его в ухо, в другое, в третье — и разойдитесь. А мы вас уж помирим. А то разве хорошее дело — заколоть своего ближнего, смею спросить? И добро бы уж вы его закололи: бог с ним, с Алексеем Иванычем; я и сам его не люблю. Ну, а если он вас проткнет? На что это будет похоже? Кто тогда останется в дураках, смею спросить?

Рассуждения разумного поручика меня не поколебали. Я остался при своем решении. «Как вам угодно, — сказал Иван Игнатьич, — делайте, как знаете. Да зачем же мне тут быть свидетелем? С какой стати? Люди дерутся — что тут за невидаль, смею спросить? Слава богу, ходил я и на шведа, и на турка: всего насмотрелся».

Я кое-как стал объяснять ему, что должен делать секундант. Но Иван Игнатьич никак не мог меня понять. «Воля ваша, — сказал он. — Если уж мне вмешиваться в это дело, то разве только так. Пойти к Ивану Кузмичу и доложить ему по долгу службы. Сказать, что в фортеции задумано злодейство, противное казенному интересу. И не угодно ли будет господину коменданту принять нужные меры...»

Я испугался и стал просить Ивана Игнатьича ничего не говорить коменданту. С трудом я его уговорил. Он дал мне слово, и я решил больше к нему не обращаться.

Вечер я, как обычно, провел у коменданта. Я старался казаться веселым и спокойным, чтобы никто ничего не заподозрил и не задавал надоедливых вопросов. Но, признаюсь, я не был так хладнокровен, как обычно хвалятся те, кто был в таком положении. В этот вечер я был настроен нежно и чувствительно. Марья Ивановна нравилась мне больше обычного. Я думал, что, может быть, вижу ее в последний раз. От этой мысли она казалась мне особенно трогательной. Швабрин тоже был там. Я отвел его в сторону и рассказал ему о своем разговоре с Иваном Игнатьичем. «Зачем нам секунданты, — сухо сказал он мне, — без них обойдемся». Мы договорились драться за скирдами, которые стояли рядом с крепостью. Прийти туда мы должны были на другой день, между шестью и семью часами утра. Мы разговаривали, по-видимому, так дружелюбно, что Иван Игнатьич от радости проболтался.

«Давно бы так, — сказал он мне с довольным видом, — худой мир лучше доброй ссоры, а и нечестен, так здоров».

— Что, что, Иван Игнатьич? — сказала комендантша. Она в углу гадала на картах. — Я не расслышала.

Иван Игнатьич заметил, что я недоволен, и вспомнил свое обещание. Он смутился и не знал, что ответить. Швабрин поспешил ему на помощь.

— Иван Игнатьич, — сказал он, — одобряет наше примирение.

— А с кем это, мой батюшка, ты ссорился?

— Мы было довольно сильно поспорили с Петром Андреичем.

— Из-за чего же?

— Из-за сущей мелочи: из-за песенки, Василиса Егоровна.

— Нашли из-за чего ссориться! Из-за песенки!.. Да как же это случилось?

— Да вот как. Петр Андреич недавно сочинил песню и сегодня запел ее при мне. А я затянул мою любимую:

Капитанская дочь, Не ходи гулять в полночь…

Вышел разлад. Петр Андреич было и рассердился. Но потом он рассудил, что каждый может петь что хочет. Тем дело и кончилось.

Бесстыдство Швабрина меня чуть не взбесило. Но никто, кроме меня, не понял его грубых намеков. По крайней мере, никто не обратил на них внимания. От песенок разговор перешел к поэтам. Комендант заметил, что все они люди беспутные и горькие пьяницы. Он по-дружески советовал мне бросить сочинять стихи. Он говорил, что это дело противно службе и ни к чему хорошему не приводит.

Мне было невыносимо, что Швабрин рядом. Я скоро простился с комендантом и его семьей. Когда я пришел домой, я осмотрел свою шпагу и попробовал ее острие. Потом я лег спать. Я велел Савельичу разбудить меня утром, после шести часов.

На другой день в назначенное время я уже стоял за скирдами и ждал своего противника. Скоро пришел и он. «Нас могут застать, — сказал он мне, — надо поспешить». Мы сняли мундиры, остались в одних камзолах и вынули шпаги. В эту минуту из-за скирды вдруг появились Иван Игнатьич и человек пять инвалидов. Он потребовал, чтобы мы шли к коменданту. Мы с досадой подчинились. Солдаты нас окружили, и мы пошли в крепость следом за Иваном Игнатьичем. Он вел нас торжественно и шагал удивительно важно.

Мы вошли в дом коменданта. Иван Игнатьич открыл двери и торжественно объявил: «Привел!» Нас встретила Василиса Егоровна. «Ах, мои батюшки! На что это похоже? Как? Что? В нашей крепости затевать убийство! Иван Кузмич, сейчас же их под арест! Петр Андреич! Алексей Иваныч! Подавайте сюда ваши шпаги, подавайте, подавайте. Палашка, отнеси эти шпаги в чулан. Петр Андреич! Этого я от тебя не ожидала. Как тебе не совестно? Добро Алексей Иваныч: его за убийство и из гвардии перевели, он и в господа бога не верует. А ты-то что? Туда же лезешь?»

Иван Кузмич во всем соглашался со своей супругой и приговаривал: «А слышь ты, Василиса Егоровна правду говорит. Поединки формально запрещены в воинском артикуле». Тем временем Палашка взяла у нас шпаги и отнесла в чулан. Я не мог удержаться от смеха. Швабрин сохранял важный вид. «При всем моем уважении к вам, — спокойно сказал он ей, — должен заметить, что вы напрасно беспокоитесь. Вам не нужно нас судить. Предоставьте это Ивану Кузмичу: это его дело». — «Ах, мой батюшка! — возразила комендантша. — Да разве муж и жена не един дух и едина плоть? Иван Кузмич! Что ты зеваешь? Сейчас же рассади их по разным углам на хлеб и на воду, чтобы у них дурь прошла. Да пусть отец Герасим наложит на них эпитимию. Пусть молят у бога прощения да каются перед людьми».

Иван Кузмич не знал, что решить. Марья Ивановна была очень бледна. Понемногу буря утихла. Комендантша успокоилась и заставила нас поцеловаться друг с другом. Палашка принесла нам наши шпаги. Мы вышли от коменданта как будто помирившимися. Иван Игнатьич пошел с нами. «Как вам не стыдно было, — сердито сказал я ему, — донести на нас коменданту? Ведь вы дали мне слово этого не делать!» — «Как бог свят, я Ивану Кузмичу этого не говорил, — ответил он. — Василиса Егоровна все у меня выведала. Она всем и распорядилась, а комендант ничего не знал. Впрочем, слава богу, что все так кончилось». С этими словами он повернул домой, а мы со Швабриным остались одни. «Наше дело этим кончиться не может», — сказал я ему. «Конечно, — ответил Швабрин, — вы своей кровью ответите мне за вашу дерзость. Но за нами, наверное, будут присматривать. Несколько дней нам придется притворяться. До свидания!» И мы расстались, как будто ничего не случилось.

Я вернулся к коменданту и, как обычно, сел рядом с Марьей Ивановной. Ивана Кузмича не было дома. Василиса Егоровна была занята хозяйством. Мы разговаривали вполголоса. Марья Ивановна нежно упрекала меня за то, что моя ссора со Швабриным всех встревожила. «Я так и обмерла, — сказала она, — когда нам сказали, что вы собираетесь драться на шпагах. Какие мужчины странные! Из-за одного слова, о котором через неделю они, наверное, забыли бы, они готовы резать друг друга. Они готовы пожертвовать не только жизнью, но и совестью, и счастьем тех, которые... Но я уверена, что ссору начали не вы. Наверное, виноват Алексей Иваныч».

— А почему вы так думаете, Марья Ивановна?

— Да так... он такой насмешник! Я не люблю Алексея Иваныча. Он мне очень противен. А странно: ни за что бы я не хотела, чтобы и я ему так же не нравилась. Это бы меня ужасно беспокоило.

— А как вы думаете, Марья Ивановна? Нравитесь вы ему или нет?

Марья Ивановна запнулась и покраснела.

— Мне кажется, — сказала она, — я думаю, что нравлюсь.

— Почему же вам так кажется?

— Потому что он за меня сватался.

— Сватался! Он за вас сватался? Когда же?

— В прошлом году. Месяца за два до вашего приезда.

— И вы не пошли за него?

— Как видите. Алексей Иваныч, конечно, человек умный, и из хорошей семьи, и богатый. Но как подумаю, что надо будет под венцом при всех с ним поцеловаться... Ни за что! Ни за какое счастье!

Слова Марьи Ивановны открыли мне глаза и многое объяснили. Я понял, почему Швабрин так упорно говорил о ней злые слова. Наверное, он замечал, что мы нравимся друг другу, и старался нас разлучить. Теперь слова, из-за которых мы поссорились, показались мне еще более гадкими. Раньше я видел в них грубую и неприличную насмешку. А теперь я увидел в них заранее обдуманную клевету. Мне еще сильнее захотелось наказать этого дерзкого клеветника. Я с нетерпением стал ждать удобного случая.

Ждать пришлось недолго. На другой день я сидел за элегией и грыз перо, придумывая рифму. Вдруг Швабрин постучал мне в окошко. Я оставил перо, взял шпагу и вышел к нему. «Зачем откладывать? — сказал мне Швабрин. — За нами не смотрят. Спустимся к реке. Там нам никто не помешает». Мы пошли молча. Мы спустились по крутой тропинке и остановились у самой реки. Там мы вынули шпаги. Швабрин владел шпагой искуснее меня. Но я был сильнее и смелее. К тому же monsieur Бопре, который когда-то был солдатом, дал мне несколько уроков фехтования. Они мне теперь пригодились. Швабрин не ожидал, что я окажусь таким опасным противником. Долго мы не могли ранить друг друга. Наконец я заметил, что Швабрин слабеет. Я стал быстро нападать на него и загнал его почти в самую реку. Вдруг я услышал, как кто-то громко назвал мое имя. Я оглянулся и увидел Савельича. Он бежал ко мне вниз по тропинке с горы... В эту самую минуту меня сильно укололо в грудь, пониже правого плеча. Я упал и потерял сознание.

### Glossary

- **позитура**: (в эпиграфе) старое слово: поза, положение для боя.
- **изволь**: (вежливо или с вызовом) хорошо, пожалуйста, давай.
- **шпага** (**шпаги**, **шпагу**)**: длинное узкое оружие, как меч.
- **восставать** (**восставали**)**: подниматься против власти, бунтовать.
- **сочинитель** (**сочинители**)**: писатель, поэт.
- **стишки** (**стишков**)**: маленькие несерьезные стихи.
- **истреблять** (**истребляя**)**: уничтожать.
- **смутить** (**смутили**)**: взволновать, лишить покоя.
- **снисходительный**: который мягко смотрит на чужие ошибки.
- **сдержать слово** (**сдержишь**)**: сделать то, что обещал.
- **графинчик**: маленькая стеклянная бутылка для водки или воды.
- **нахмуриться** (**нахмурился**)**: сдвинуть брови, сделать недовольное лицо.
- **дружеский** (**дружеского**)**: как от друга.
- **кровь закипела**: человек очень рассердился.
- **усмешка** (**усмешкой**)**: злая или насмешливая улыбка.
- **заколоть**: убить ударом шпаги или ножа.
- **смею спросить**: вежливо: можно мне спросить.
- **лгать**: говорить неправду; **лжешь** — говоришь неправду.
- **необразованный**: который мало учился.
- **беспечный**: который ни о чем не заботится и не волнуется.
- **стесняться**: чувствовать себя неловко с кем-то.
- **быть в тягость**: быть трудным, неприятным.
- **креститься**: делать рукой знак креста.
- **упражняться**: много раз делать что-то, чтобы научиться.
- **тропинка**: узкая дорожка.
- **тщусь, мышлю, мя, зря**: (в стихах) стараюсь, думаю, меня, видя.
- **в сей лютой части**: (в стихах) в этой жестокой судьбе.
- **сатисфакция**: требование боя на шпагах из-за чести; **секундант** — свидетель поединка.
- **Брань на вороту не виснет**: поговорка: обидные слова не приносят вреда, о них можно забыть.
- **худой мир лучше доброй ссоры**: поговорка: лучше плохо жить в мире, чем ссориться.
- **ходить под шведа и под турку**: воевать против шведов и турок.
- **воинский артикул**: военный закон.
- **чулан**: маленькая комната для хранения вещей.
- **эпитимия**: наказание от церкви: молиться и каяться.
- **камзол**: старинная мужская одежда без рукавов, ее носили под мундиром.
- **свататься**: просить девушку выйти замуж; **под венцом** — в церкви во время свадьбы.
- **элегия**: грустное стихотворение.

## Глава V. Любовь

Ах ты, девка, девка красная! Не ходи, девка, молода замуж; Ты спроси, девка, отца, матери, Отца, матери, роду-племени; Накопи, девка, ума-разума, Ума-разума, приданова.

*Песня народная*

Буде лучше меня найдешь, позабудешь. Если хуже меня найдешь, воспомянешь.

*То же*

Когда я очнулся, я некоторое время не мог прийти в себя. Я не понимал, что со мной случилось. Я лежал на кровати в незнакомой комнате и чувствовал большую слабость. Передо мной стоял Савельич со свечой в руках. Кто-то осторожно снимал повязки, которыми были стянуты мои грудь и плечо. Понемногу мысли мои стали яснее. Я вспомнил свой поединок и догадался, что был ранен. В эту минуту скрипнула дверь.

«Что? Как он?» — шепотом спросил голос, от которого я задрожал.

«Все так же, — ответил Савельич со вздохом. — Все без памяти, вот уже пятые сутки».

Я хотел повернуться, но не мог.

«Где я? Кто здесь?» — сказал я с трудом.

Марья Ивановна подошла к моей кровати и наклонилась ко мне.

«Что? Как вы себя чувствуете?» — спросила она.

«Слава Богу, — ответил я слабым голосом. — Это вы, Марья Ивановна? Скажите мне...»

У меня не было сил продолжать, и я замолчал. Савельич ахнул. На его лице появилась радость.

«Опомнился! Опомнился! — повторял он. — Слава тебе, Владыко! Ну, батюшка Петр Андреич! Напугал ты меня! Легко ли? Пятые сутки!..»

Марья Ивановна прервала его.

«Не говори с ним много, Савельич, — сказала она. — Он еще слаб».

Она вышла и тихонько закрыла дверь. Мысли мои волновались. Значит, я был в доме коменданта, и Марья Ивановна приходила ко мне. Я хотел задать Савельичу несколько вопросов. Но старик замотал головой и заткнул себе уши. Я с досадой закрыл глаза и скоро уснул.

Когда я проснулся, я позвал Савельича. Но вместо него я увидел перед собой Марью Ивановну. Ее ангельский голос поздоровался со мной. Не могу описать, какое сладкое чувство охватило меня в эту минуту. Я схватил ее руку и прижался к ней лицом. Я плакал от нежности. Маша не отнимала руки... И вдруг ее губы коснулись моей щеки. Я почувствовал ее горячий и свежий поцелуй. По мне как будто пробежал огонь.

«Милая, добрая Марья Ивановна, — сказал я ей, — будь моей женой, согласись на мое счастье».

Она пришла в себя.

«Ради Бога, успокойтесь, — сказала она и отняла у меня свою руку. — Вы еще в опасности: рана может открыться. Поберегите себя хотя бы для меня».

С этими словами она ушла. Я остался один, и сердце мое было полно восторга. Счастье вернуло меня к жизни. Она будет моей! Она меня любит! Эта мысль наполняла всю мою жизнь.

С того времени мне с каждым часом становилось лучше. Меня лечил полковой цирюльник, потому что другого лекаря в крепости не было. И, слава богу, он не умничал. Молодость и природа помогли мне быстро выздороветь. Вся семья коменданта ухаживала за мной. Марья Ивановна не отходила от меня. Конечно, при первом удобном случае я снова начал прерванный разговор. На этот раз Марья Ивановна выслушала меня терпеливее. Она просто, без всякого кокетства, призналась, что тоже любит меня. Она сказала, что ее родители, конечно, будут рады ее счастью.

«Но подумай хорошенько, — добавила она. — Не будут ли против твои родные?»

Я задумался. В нежности матушки я не сомневался. Но я знал характер и взгляды отца. Я чувствовал, что моя любовь не очень его тронет. Он будет смотреть на нее как на каприз молодого человека. Я честно признался в этом Марье Ивановне. Но все-таки я решил написать батюшке как можно красноречивее и попросить родительского благословения. Я показал письмо Марье Ивановне. Она нашла его таким убедительным и трогательным, что не сомневалась в успехе. И она отдалась чувствам своего нежного сердца со всем доверием молодости и любви.

Со Швабриным я помирился в первые дни, когда начал выздоравливать. Иван Кузмич ругал меня за поединок и сказал мне:

«Эх, Петр Андреич! Надо бы мне посадить тебя под арест, да ты уж и так наказан. А Алексей Иваныч у меня все-таки сидит в хлебном магазине под караулом. И шпага его под замком у Василисы Егоровны. Пускай он подумает и раскается».

Я был слишком счастлив, чтобы хранить в сердце неприязнь. Я стал просить за Швабрина. И добрый комендант с согласия жены решил его освободить. Швабрин пришел ко мне. Он сказал, что глубоко жалеет о том, что случилось между нами. Он признал, что был во всем виноват, и попросил меня забыть прошлое. Я от природы не злопамятен. Поэтому я искренне простил ему и нашу ссору, и рану, которую получил от него. В его клевете я видел обиду оскорбленной гордости и отвергнутой любви. И я великодушно извинял своего несчастного соперника.

Скоро я выздоровел и смог перейти на свою квартиру. Я с нетерпением ждал ответа на свое письмо. Я не смел надеяться и старался заглушить грустные предчувствия. С Василисой Егоровной и ее мужем я еще не говорил об этом. Но мое предложение не должно было их удивить. Ни я, ни Марья Ивановна не скрывали от них своих чувств. Мы заранее были уверены, что они согласятся.

Наконец однажды утром Савельич вошел ко мне с письмом в руках. Я схватил его, и у меня дрожали руки. Адрес был написан рукой батюшки. Это подготовило меня к чему-то важному. Ведь обычно письма мне писала матушка, а отец только добавлял в конце несколько строк. Я долго не открывал конверт и перечитывал торжественную надпись: «Сыну моему Петру Андреевичу Гриневу, в Оренбургскую губернию, в Белогорскую крепость». По почерку я старался угадать, в каком настроении было написано письмо. Наконец я решился его открыть. С первых строк я увидел, что все пропало. Вот что было в письме:

«Сын мой Петр! Твое письмо мы получили 15-го числа этого месяца. В нем ты просишь нашего родительского благословения и согласия на брак с Марьей Ивановой дочерью Мироновой. Я не только не дам тебе ни моего благословения, ни моего согласия. Я еще собираюсь добраться до тебя и проучить тебя за твои шалости, как мальчишку. И пусть ты уже офицер, это мне не помешает. Ведь ты доказал, что еще недостоин носить шпагу. Ее дали тебе для защиты отечества, а не для дуэлей с такими же сорванцами, как ты сам. Я сразу напишу Андрею Карловичу. Я попрошу его перевести тебя из Белогорской крепости куда-нибудь подальше, где бы у тебя прошла эта дурь. Твоя матушка узнала о твоем поединке и о том, что ты ранен. Она от горя заболела и теперь лежит. Что из тебя будет? Молю Бога, чтобы ты исправился, хотя и не смею надеяться на его великую милость.

Отец твой *А. Г.*»

Это письмо вызвало во мне разные чувства. Батюшка не пожалел жестоких слов, и они глубоко обидели меня. Он писал о Марье Ивановне с пренебрежением. Это казалось мне и неприличным, и несправедливым.

Мысль, что меня переведут из Белогорской крепости, приводила меня в ужас. Но больше всего меня огорчила новость о болезни матери. Я сердился на Савельича. Я не сомневался, что родители узнали о поединке через него. Я ходил взад и вперед по своей тесной комнате. Потом я остановился перед ним, грозно посмотрел на него и сказал:

«Видно, тебе мало того, что я из-за тебя ранен и целый месяц был на краю могилы. Ты и мать мою хочешь уморить».

Савельича эти слова поразили, как гром.

«Помилуй, сударь, — сказал он и чуть не зарыдал, — что это ты изволишь говорить? Я виноват, что ты был ранен! Бог видит, я бежал закрыть тебя своей грудью от шпаги Алексея Иваныча! Старость проклятая помешала. Да что же я сделал твоей матушке?»

«Что ты сделал? — ответил я. — Кто просил тебя писать на меня доносы? Разве тебя приставили ко мне шпионом?»

«Я? Писал на тебя доносы? — ответил Савельич со слезами. — Господи, Царь Небесный! Так изволь-ка прочитать, что пишет мне барин. Увидишь, как я доносил на тебя».

Тут он вынул из кармана письмо, и я прочел вот что:

«Стыдно тебе, старый пес! Я строго приказывал тебе сообщать мне о моем сыне Петре Андреевиче. А ты мне ничего не написал, и чужие люди должны сообщать мне о его шалостях. Так ли ты исполняешь свою службу и волю господина? Я тебя, старого пса, пошлю свиней пасти. Это будет наказание за то, что ты скрыл правду и все позволял молодому человеку. Как только получишь это письмо, сразу напиши мне, как теперь его здоровье. Мне пишут, что он поправился. И напиши, в какое именно место он ранен и хорошо ли его вылечили».

Было ясно, что Савельич был прав передо мной. Я зря обидел его упреком и подозрением. Я попросил у него прощения. Но старик никак не мог успокоиться.

«Вот до чего я дожил, — повторял он. — Вот какую награду я заслужил от своих господ! Я и старый пес, и свинопас, и я же виноват в твоей ране? Нет, батюшка Петр Андреич! Не я, а проклятый мусье во всем виноват. Это он научил тебя тыкать железными вертелами и притопывать. Как будто тыканьем да топаньем убережешься от злого человека! Нужно было нанимать мусье да тратить лишние деньги!»

Но кто же взял на себя труд рассказать отцу о моем поведении? Генерал? Но он, кажется, не очень заботился обо мне. А Иван Кузмич не считал нужным докладывать о моем поединке. Я терялся в догадках. Мои подозрения остановились на Швабрине. Только ему был выгоден донос. Ведь из-за доноса меня могли удалить из крепости и разлучить с семьей коменданта. Я пошел рассказать обо всем Марье Ивановне. Она встретила меня на крыльце.

«Что с вами случилось? — сказала она, когда увидела меня. — Как вы бледны!»

«Все кончено!» — ответил я и отдал ей батюшкино письмо.

Теперь побледнела она. Она прочитала письмо и вернула его мне дрожащей рукой. Дрожащим голосом она сказала:

«Видно, не судьба мне... Ваши родные не хотят меня в свою семью. Пусть во всем будет воля Господня! Бог лучше нас знает, что нам нужно. Ничего не поделаешь, Петр Андреич. Будьте хоть вы счастливы...»

«Этого не будет! — закричал я и схватил ее за руку. — Ты меня любишь; я готов на все. Пойдем, бросимся в ноги твоим родителям. Они люди простые, не жестокие гордецы... Они нас благословят, и мы обвенчаемся... А потом, со временем, я уверен, мы умолим моего отца. Матушка будет за нас, и он меня простит...»

«Нет, Петр Андреич, — ответила Маша, — я не выйду за тебя без благословения твоих родителей. Без их благословения не будет тебе счастья. Покоримся воле Божией. Если найдешь себе суженую, если полюбишь другую — бог с тобою, Петр Андреич. А я за вас обоих...»

Тут она заплакала и ушла от меня. Я хотел пойти за ней в комнату. Но я чувствовал, что не могу владеть собой, и вернулся домой.

Я сидел и глубоко задумался. Вдруг Савельич прервал мои мысли.

«Вот, сударь, — сказал он и подал мне исписанный лист бумаги. — Посмотри, доносчик ли я на своего барина. Посмотри, стараюсь ли я поссорить сына с отцом».

Я взял у него бумагу. Это был ответ Савельича на письмо, которое он получил. Вот он, слово в слово:

«Отец наш милостивый!

Милостивое письмо ваше я получил. В нем изволишь гневаться на меня, раба вашего: стыдно, мол, мне не исполнять господских приказаний. А я не старый пес, а верный ваш слуга. Господских приказаний я слушаюсь, всегда усердно вам служил и дожил до седых волос. Я про рану Петра Андреича ничего вам не писал, чтобы не испужать понапрасну. А барыня, мать наша Авдотья Васильевна, слышно, и так с испугу слегла. И за ее здоровье буду Бога молить. А Петр Андреич ранен был под правое плечо, в грудь под самую косточку, в глубину на полтора вершка. Лежал он в доме у коменданта, куда мы принесли его с берега. Лечил его здешний цирюльник Степан Парамонов. И теперь Петр Андреич, слава Богу, здоров, и про него, кроме хорошего, нечего и писать. Командиры, слышно, им довольны. А у Василисы Егоровны он как родной сын. А что с ним случилась такая оказия, то быль молодцу не укора: конь и о четырех ногах, да спотыкается. А изволите писать, что пошлете меня свиней пасти, — на то ваша боярская воля. На этом низко кланяюсь вам, раб ваш.

Верный холоп ваш Архип Савельев».

Я читал письмо доброго старика и несколько раз не мог не улыбнуться. Ответить батюшке я был не в силах. А чтобы успокоить матушку, письма Савельича, как мне показалось, было достаточно.

С того времени мое положение изменилось. Марья Ивановна почти не говорила со мной и всячески старалась меня избегать. Дом коменданта стал мне противен. Понемногу я привык сидеть один у себя дома. Василиса Егоровна сначала упрекала меня за это. Но потом она увидела мое упрямство и оставила меня в покое. С Иваном Кузмичом я виделся, только когда этого требовала служба. Со Швабриным я встречался редко и неохотно, тем более что замечал в нем скрытую неприязнь ко мне. Это укрепляло мои подозрения. Жизнь стала для меня невыносимой. Я все время был один и ничего не делал, и от этого впал в мрачную задумчивость. В одиночестве моя любовь разгоралась все сильнее и с каждым часом становилась тяжелее. Я потерял интерес к чтению и к литературе. Я пал духом. Я боялся, что сойду с ума или начну вести беспутную жизнь. Но вдруг случились неожиданные события, которые сильно повлияли на всю мою жизнь. Они дали моей душе сильный и полезный толчок.

### Glossary

- **приданова**: приданого: вещи и деньги, которые невеста приносит в семью мужа.
- **буде**: старое слово: если.
- **позабудешь**: от «позабыть»: забудешь.
- **воспомянешь**: старое слово: вспомнишь.
- **стянуты**: крепко завязаны.
- **яснее**: понятнее, четче.
- **скрипнуть**: издать тонкий звук (о двери).
- **задрожать**: начать дрожать от волнения или страха.
- **наклониться**: опустить голову и плечи вниз, к кому-то.
- **пятые сутки**: уже пятый день (сутки — день и ночь, 24 часа).
- **ахнул**: от «ахнуть»: вскрикнул «ах!» от удивления или радости.
- **Владыко**: так обращаются к Богу в молитве.
- **волноваться**: здесь: о мыслях: быстро сменяться, не давать покоя.
- **ангельский**: как у ангела: очень нежный и добрый.
- **поздороваться**: сказать «здравствуйте».
- **прижаться**: плотно приложить себя к чему-то.
- **коснуться**: легко тронуть.
- **успокоиться**: стать спокойным.
- **цирюльник**: человек, который брил и лечил раны.
- **умничать**: делать вид, что ты очень умный.
- **выздороветь**: снова стать здоровым.
- **хлебный магазин**: склад для хлеба (не лавка).
- **благословение**: когда родители разрешают и желают добра (например, на брак).
- **донос**: тайное письмо начальнику о чужих плохих делах.
- **вертел**: железный прут; здесь Савельич так смеется над шпагами.
- **суженая**: девушка, которая станет женой; невеста по судьбе.
- **испужать**: так говорит Савельич: испугать.
- **вершок**: старая мера длины, около 4,5 сантиметра.
- **оказия**: здесь: неприятный случай.
- **быль молодцу не укора**: пословица: за старую ошибку молодого человека не надо ругать.
- **холоп**: крепостной слуга барина.
- **кокетства**: от «кокетство»: желание понравиться, игра с чувствами.
- **красноречивее**: от «красноречивый»: с красивыми и сильными словами, которые убеждают.
- **выздоравливать**: понемногу становиться здоровым.
- **злопамятен**: от «злопамятный»: долго помнит обиды и не прощает.
- **оскорбленной**: от «оскорбленный»: сильно обиженный.
- **смел**: от «сметь»: решаться что-то сделать.
- **заглушить**: сделать тише, слабее; не дать почувствовать.
- **перечитывал**: от «перечитывать»: читать снова и снова.
- **проучить**: наказать, чтобы человек понял свою ошибку.
- **шалости**: от «шалость»: глупые, плохие поступки, как у детей.
- **недостоин**: от «недостойный»: не заслуживает чего-то.
- **дурь**: глупость.
- **пренебрежением**: от «пренебрежение»: отношение к кому-то как к неважному, без уважения.

## Глава VI. Пугачёвщина

Вы, молодые ребята, послушайте, Что мы, старые старики, будем сказывати.

*Песня*

Я начну описывать странные события, которые видел своими глазами. Но сначала я должен сказать несколько слов о том, в каком положении была Оренбургская губерния в конце 1773 года.

В этой большой и богатой губернии жило много полудиких народов. Они еще недавно признали власть российских государей. Они то и дело бунтовали. Они не привыкли к законам и к жизни в государстве. Они были легкомысленны и жестоки. Поэтому правительство должно было постоянно следить за ними, чтобы они слушались. В удобных местах построили крепости. В них жили большей частью казаки, которые давно владели берегами Яика. Яицкие казаки должны были охранять покой и безопасность этого края. Но с некоторого времени они сами стали для правительства беспокойными и опасными подданными. В 1772 году в их главном городке начался бунт. Причиной были строгие меры генерал-майора Траубенберга. Он хотел заставить казачье войско слушаться как положено. В результате казаки варварски убили Траубенберга и самовольно поменяли свое управление. Наконец бунт подавили картечью и жестокими наказаниями.

Это случилось незадолго до того, как я приехал в Белогорскую крепость. Все уже было тихо или казалось тихим. Начальство слишком легко поверило, что хитрые мятежники раскаялись. А они на самом деле тайно злились и ждали удобного случая, чтобы снова начать беспорядки.

Возвращаюсь к своему рассказу.

Однажды вечером (это было в начале октября 1773 года) я сидел дома один. Я слушал, как воет осенний ветер, и смотрел в окно на тучи, которые бежали мимо луны. Пришли звать меня к коменданту. Я сразу пошел. У коменданта я нашел Швабрина, Ивана Игнатьича и казацкого урядника. В комнате не было ни Василисы Егоровны, ни Марьи Ивановны. Комендант поздоровался со мной, и вид у него был озабоченный. Он запер двери и всех усадил, кроме урядника, который стоял у дверей. Потом он вынул из кармана бумагу и сказал нам: «Господа офицеры, важная новость! Слушайте, что пишет генерал». Тут он надел очки и прочел вот что:

«Господину коменданту Белогорской крепости Капитану Миронову.

По секрету.

Этим сообщаю вам следующее. Донской казак и раскольник Емельян Пугачев убежал из-под караула. Он сделал непростительную дерзость: стал называть себя именем покойного императора Петра III. Он собрал шайку злодеев и поднял бунт в яицких селениях. Он уже взял и разорил несколько крепостей и везде грабит и убивает. Поэтому, господин капитан, как только получите это письмо, вы должны немедленно принять надлежащие меры. Вы должны отбить этого злодея и самозванца, а если можно, и совсем уничтожить его. Это нужно, если он пойдет на крепость, которую вам доверили».

— Принять надлежащие меры! — сказал комендант. Он снял очки и сложил бумагу. — Слышь ты, легко сказать. Злодей-то, видно, силен. А у нас всего сто тридцать человек, не считая казаков. А на казаков плохая надежда, не в обиду тебе будь сказано, Максимыч. (Урядник усмехнулся.) Однако делать нечего, господа офицеры! Будьте исправны, поставьте караулы и ночные дозоры. Если нападут, запирайте ворота и выводите солдат. Ты, Максимыч, крепко смотри за своими казаками. Пушку осмотреть и хорошенько вычистить. А главное, держите все это в тайне, чтобы в крепости никто ничего не узнал раньше времени.

Иван Кузмич отдал эти приказания и отпустил нас. Я вышел вместе со Швабриным, и мы говорили о том, что услышали.

«Как ты думаешь, чем это кончится?» — спросил я его.

«Бог знает, — ответил он, — посмотрим. Пока я еще ничего важного не вижу. А если...»

Тут он задумался и рассеянно стал насвистывать французскую арию.

Мы были осторожны, но все-таки новость о Пугачеве разошлась по крепости. Иван Кузмич очень уважал свою жену. Но он ни за что на свете не открыл бы ей тайну, которую ему доверили по службе. Когда он получил письмо от генерала, он довольно ловко выпроводил Василису Егоровну из дома. Он сказал ей, будто отец Герасим получил из Оренбурга какие-то удивительные новости и держит их в большой тайне. Василиса Егоровна сразу захотела пойти в гости к попадье. По совету Ивана Кузмича она взяла с собой и Машу, чтобы той не было скучно одной.

Иван Кузмич остался полным хозяином в доме. Он сразу послал за нами, а Палашку запер в чулан, чтобы она не могла нас подслушать.

Василиса Егоровна вернулась домой и ничего не узнала от попадьи. Зато она узнала, что без нее у Ивана Кузмича было совещание, а Палашка сидела под замком. Она догадалась, что муж ее обманул, и начала его допрашивать. Но Иван Кузмич приготовился к нападению. Он нисколько не смутился и бодро ответил своей любопытной жене:

«А слышь ты, матушка, наши бабы вздумали топить печи соломой. А от этого может случиться несчастье. Вот я и отдал строгий приказ: впредь бабам соломой печи не топить, а топить хворостом и сухими ветками».

«А зачем же тебе было запирать Палашку? — спросила комендантша. — За что бедная девка сидела в чулане, пока мы не вернулись?»

Иван Кузмич не приготовился к такому вопросу. Он запутался и пробормотал что-то очень нескладное. Василиса Егоровна поняла хитрость мужа. Но она знала, что ничего от него не добьется. Поэтому она перестала спрашивать и заговорила о соленых огурцах. Акулина Памфиловна солила их совершенно особенным способом. Всю ночь Василиса Егоровна не могла заснуть. Она никак не могла догадаться, что такое у мужа в голове, о чем ей нельзя знать.

На другой день она возвращалась из церкви после обедни. Вдруг она увидела Ивана Игнатьича. Он вытаскивал из пушки тряпочки, камешки, щепки, бабки и всякий мусор. Все это туда напихали дети. «Что бы значили эти военные приготовления? — думала комендантша. — Уж не ждут ли нападения от киргизцев? Но неужели Иван Кузмич стал бы скрывать от меня такие пустяки?» Она позвала Ивана Игнатьича. Она твердо решила узнать от него тайну, которая мучила ее женское любопытство.

Сначала Василиса Егоровна сделала ему несколько замечаний о хозяйстве. Так судья начинает допрос с посторонних вопросов, чтобы обвиняемый перестал быть осторожным. Потом она помолчала несколько минут, глубоко вздохнула и сказала, качая головой:

«Господи боже мой! Вишь какие новости! Что из этого будет?»

— Э, матушка! — ответил Иван Игнатьич. — Бог милостив: солдат у нас довольно, пороху много, пушку я вычистил. Авось дадим отпор Пугачеву. Господь не выдаст, свинья не съест!

— А что за человек этот Пугачев? — спросила комендантша.

Тут Иван Игнатьич понял, что сказал лишнее, и прикусил язык. Но было уже поздно. Василиса Егоровна заставила его во всем признаться. Она дала ему слово никому об этом не рассказывать.

Василиса Егоровна сдержала свое обещание. Она никому не сказала ни слова, кроме попадьи. И то только потому, что ее корова еще ходила в степи и злодеи могли ее захватить.

Скоро все заговорили о Пугачеве. Говорили разное. Комендант послал урядника хорошенько все разведать в соседних селениях и крепостях. Урядник вернулся через два дня. Он сообщил, что видел в степи много огней, верстах в шестидесяти от крепости. От башкирцев он слышал, что идет неведомая сила. Но ничего точного он сказать не мог, потому что побоялся ехать дальше.

Среди казаков в крепости стало заметно необычное волнение. Они собирались кучками на всех улицах и тихо говорили между собой. Когда они видели драгуна или солдата из гарнизона, они расходились. К ним послали шпионов. Юлай, крещеный калмык, сделал коменданту важный донос. По словам Юлая, урядник солгал. Хитрый казак вернулся и рассказал своим товарищам, что был у бунтовщиков. Он сказал, что видел самого их предводителя. Тот дал ему поцеловать свою руку и долго с ним разговаривал. Комендант сразу посадил урядника под караул, а Юлая назначил на его место. Казаки встретили эту новость с явным недовольством. Они громко ворчали. Иван Игнатьич исполнял приказ коменданта и своими ушами слышал, как они говорили: «Вот ужо тебе будет, гарнизонная крыса!» Комендант хотел в тот же день допросить арестанта. Но урядник бежал из-под караула, наверное, с помощью своих товарищей.

Новый случай усилил беспокойство коменданта. Поймали башкирца с бунтовскими листками. Комендант решил снова собрать своих офицеров. Для этого он хотел опять отослать Василису Егоровну под каким-нибудь хорошим предлогом. Но Иван Кузмич был человек очень прямой и правдивый. Поэтому он не придумал ничего нового и решил повторить ту же хитрость.

«Слышь ты, Василиса Егоровна, — сказал он ей и покашлял. — Отец Герасим получил, говорят, из города...»

«Полно врать, Иван Кузмич, — перебила его комендантша. — Ты, видно, хочешь собрать совещание и без меня поговорить об Емельяне Пугачеве. Да только меня не обманешь!»

Иван Кузмич вытаращил глаза.

«Ну, матушка, — сказал он, — раз ты уже все знаешь, тогда, пожалуй, оставайся. Мы поговорим и при тебе».

«То-то, батько мой, — ответила она. — Не тебе бы хитрить. Посылай-ка за офицерами».

Мы снова собрались. Иван Кузмич при жене прочел нам воззвание Пугачева. Его написал, наверное, какой-то полуграмотный казак. Разбойник объявлял, что немедленно пойдет на нашу крепость. Он звал казаков и солдат в свою шайку. А командирам он советовал не сопротивляться и грозил им казнью, если они не послушаются. Воззвание было написано грубыми, но сильными словами. Оно должно было произвести опасное впечатление на простых людей.

«Каков мошенник! — воскликнула комендантша. — Что еще смеет нам предлагать! Выйти к нему навстречу и положить к его ногам знамена! Ах он собачий сын! Да разве он не знает, что мы уже сорок лет на службе и, слава богу, всего насмотрелись? Неужели нашлись такие командиры, которые послушались разбойника?»

— Кажется, не должно бы, — ответил Иван Кузмич. — А слышно, злодей уже захватил многие крепости.

— Видно, он в самом деле силен, — заметил Швабрин.

— А вот сейчас узнаем, какая у него настоящая сила, — сказал комендант. — Василиса Егоровна, дай мне ключ от анбара. Иван Игнатьич, приведи-ка башкирца да прикажи Юлаю принести сюда плетей.

— Подожди, Иван Кузмич, — сказала комендантша и встала с места. — Дай я уведу Машу куда-нибудь из дома. А то она услышит крик и перепугается. Да и я, правду сказать, не люблю допросов. Счастливо оставаться.

В старину пытка так глубоко вошла в обычаи суда, что добрый указ, который ее отменил, долго не действовал. Думали, что преступника можно полностью обвинить, только если он сам признается. Эта мысль не только неосновательна, но и совершенно противна здравому юридическому смыслу. Ведь если подсудимый отрицает вину, это не считают доказательством, что он невиновен. Значит, его признание тем более не должно считаться доказательством, что он виноват. Даже теперь мне случается слышать старых судей, которые жалеют, что этот варварский обычай отменили. А в наше время никто не сомневался, что пытка нужна, — ни судьи, ни подсудимые. Поэтому приказание коменданта никого из нас не удивило и не встревожило. Иван Игнатьич пошел за башкирцем, который сидел в амбаре под замком у комендантши. Через несколько минут пленника привели в переднюю. Комендант велел привести его к себе.

Башкирец с трудом шагнул через порог, потому что на ногах у него была колодка. Он снял свою высокую шапку и остановился у дверей. Я взглянул на него и вздрогнул. Никогда не забуду этого человека. На вид ему было больше семидесяти лет. У него не было ни носа, ни ушей. Голова его была обрита. Вместо бороды торчало несколько седых волос. Он был маленького роста, худой и сгорбленный. Но его узкие глаза еще горели огнем.

«Эхе! — сказал комендант. По страшным приметам он узнал одного из бунтовщиков, которых наказали в 1741 году. — Да ты, видно, старый волк, уже побывал в наших капканах. Ты, видно, бунтуешь не в первый раз, раз у тебя так гладко обстругана башка. Подойди-ка поближе. Говори, кто тебя подослал?»

Старый башкирец молчал и смотрел на коменданта так, будто совсем ничего не понимал.

«Что же ты молчишь? — продолжал Иван Кузмич. — Или ты по-русски ни бельмеса не понимаешь? Юлай, спроси-ка у него по-вашему, кто его подослал в нашу крепость?»

Юлай повторил вопрос Ивана Кузмича на татарском языке. Но башкирец смотрел на него так же и не отвечал ни слова.

— Якши, — сказал комендант, — ты у меня заговоришь. Ребята! Снимите-ка с него дурацкий полосатый халат да всыпьте ему плетей по спине. Смотри же, Юлай: хорошенько его!

Два инвалида стали раздевать башкирца. На лице несчастного появилось беспокойство. Он оглядывался во все стороны, как зверек, которого поймали дети. Один из инвалидов взял его руки и положил их себе на шею. Потом он поднял старика на свои плечи. Юлай взял плеть и замахнулся. Тогда башкирец застонал слабым, умоляющим голосом. Он закивал головой и открыл рот. Во рту вместо языка шевелился короткий обрубок.

Это случилось еще при моей жизни. А теперь я дожил до кроткого царствования императора Александра. Когда я вспоминаю об этом, я не могу не удивляться. Как быстро растет просвещение и как широко распространяется человеколюбие! Молодой человек! Если мои записки попадут к тебе в руки, вспомни вот что. Лучшие и самые прочные перемены — это те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений.

Все были поражены.

«Ну, — сказал комендант, — видно, толку нам от него не добиться. Юлай, отведи башкирца в анбар. А мы, господа, еще кое о чем поговорим».

Мы стали обсуждать наше положение. Вдруг в комнату вошла Василиса Егоровна. Она задыхалась, и вид у нее был очень встревоженный.

— Что это с тобой случилось? — спросил удивленный комендант.

— Батюшки, беда! — ответила Василиса Егоровна. — Нижнеозерная взята сегодня утром. Работник отца Герасима только что оттуда вернулся. Он видел, как ее брали. Комендант и все офицеры повешены. Все солдаты взяты в плен. Того и гляди, злодеи придут и сюда.

Эта неожиданная новость сильно меня поразила. Я знал коменданта Нижнеозерной крепости. Это был тихий и скромный молодой человек. Месяца за два до этого он ехал из Оренбурга со своей молодой женой и останавливался у Ивана Кузмича. Нижнеозерная была от нашей крепости верстах в двадцати пяти. Теперь и нам надо было с часу на час ждать нападения Пугачева. Я живо представил себе, что будет с Марьей Ивановной, и сердце у меня замерло.

— Послушайте, Иван Кузмич! — сказал я коменданту. — Наш долг — защищать крепость до последнего вздоха. Об этом и говорить нечего. Но надо подумать о безопасности женщин. Отправьте их в Оренбург, если дорога еще свободна. Или отправьте их в далекую, более надежную крепость, куда злодеи не успели бы дойти.

Иван Кузмич повернулся к жене и сказал ей:

— А слышь ты, матушка, и правда, не отправить ли вас подальше, пока мы не справимся с бунтовщиками?

— Э, пустое! — сказала комендантша. — Где такая крепость, куда пули не залетают? Чем Белогорская ненадежна? Слава богу, двадцать второй год в ней живем. Видали и башкирцев, и киргизцев. Авось и от Пугачева отсидимся!

— Ну, матушка, — возразил Иван Кузмич, — оставайся, пожалуй, раз ты надеешься на нашу крепость. А с Машей-то что нам делать? Хорошо, если отсидимся или дождемся сикурса. Ну, а если злодеи возьмут крепость?

— Ну, тогда... — Тут Василиса Егоровна запнулась и замолчала. Она была очень взволнована.

— Нет, Василиса Егоровна, — продолжал комендант. Он заметил, что его слова подействовали, может быть, первый раз в жизни. — Маше здесь оставаться нельзя. Отправим ее в Оренбург, к ее крестной матери. Там много и войска, и пушек, и стена каменная. Да и тебе я советовал бы поехать туда вместе с ней. Хоть ты и старуха, а подумай, что с тобой будет, если фортецию возьмут штурмом.

— Ладно, — сказала комендантша, — так и быть, отправим Машу. А меня и во сне не проси: не поеду. Нечего мне под старость расставаться с тобой и искать одинокой могилы на чужой стороне. Вместе жить, вместе и умирать.

— И то дело, — сказал комендант. — Ну, медлить нечего. Иди готовь Машу в дорогу. Завтра на рассвете ее и отправим. Да дадим ей и конвой, хоть лишних людей у нас и нет. А где же Маша?

— У Акулины Памфиловны, — ответила комендантша. — Ей стало плохо, когда она услышала, что Нижнеозерную взяли. Боюсь, как бы не заболела. Господи владыко, до чего мы дожили!

Василиса Егоровна ушла готовить отъезд дочери. Разговор у коменданта продолжался. Но я уже не вмешивался в него и ничего не слушал. Марья Ивановна пришла к ужину бледная и заплаканная. Мы поужинали молча и встали из-за стола раньше обычного. Мы попрощались со всей семьей и пошли по домам. Но я нарочно забыл свою шпагу и вернулся за ней. Я чувствовал, что застану Марью Ивановну одну. И правда, она встретила меня в дверях и подала мне шпагу.

«Прощайте, Петр Андреич! — сказала она мне со слезами. — Меня посылают в Оренбург. Будьте живы и счастливы. Может быть, господь даст нам снова увидеться. А если нет...»

Тут она зарыдала. Я обнял ее.

«Прощай, ангел мой, — сказал я, — прощай, моя милая, моя желанная! Что бы со мной ни случилось, верь: последняя моя мысль и последняя молитва будет о тебе!»

Маша рыдала, прижавшись к моей груди. Я горячо ее поцеловал и быстро вышел из комнаты.

### Glossary

- **сказывати**: старое слово: рассказывать.
- **полудикий**: живущий почти как в дикой природе, без законов и городов.
- **бунтовать**: подниматься против власти.
- **беспокойный**: такой, от которого ждут неприятностей.
- **варварски**: очень жестоко.
- **самовольно**: без разрешения, как сами захотели.
- **раскаяться**: пожалеть о своей вине.
- **злились**: от «злиться»: сердились.
- **раскольник**: старообрядец, человек, который не принял новые церковные правила.
- **шайку**: от «шайка»: группа разбойников.
- **самозванец**: человек, который выдает себя за другого (за царя).
- **бунтовщик**: человек, который бунтует против власти.
- **шпага**: длинное узкое оружие офицера, как меч.
- **картечь**: заряд для пушки: много мелких пуль.
- **надлежащие меры**: нужные, правильные действия.
- **урядник**: младший начальник у казаков.
- **воззвание**: письмо, в котором кого-то призывают что-то сделать.
- **обедня**: главная утренняя служба в церкви.
- **бабки**: косточки для детской игры.
- **киргизцы**: старое название казахов, народа в степи.
- **Господь не выдаст, свинья не съест**: пословица: Бог поможет, и все будет хорошо.
- **башкирцы**: башкиры, народ, который живет у Урала.
- **колодка**: деревянные оковы на ногах.
- **плеть (плетей)**: кнут для наказания.
- **подослать**: тайно послать кого-то куда-то.
- **отсидимся**: от «отсидеться»: переждем опасность в надежном месте.
- **обстругать**: срезать все лишнее ножом, сделать гладким.
- **ни бельмеса не понимать**: совсем ничего не понимать.
- **якши**: по-татарски: хорошо.
- **анбар**: так говорит Иван Кузмич: амбар, склад.
- **того и гляди**: вот-вот, скоро.
- **сикурс**: военная помощь.
- **фортеция**: старое слово: крепость.
- **воет**: от «выть»: издает долгий громкий звук (о ветре, о волке).
- **казацкого**: от «казацкий»: связанный с казаками.
- **озабоченный**: у которого есть тревога, забота.
- **непростительную**: от «непростительный»: такой, что нельзя простить.
- **дерзость**: смелый и грубый поступок без уважения.
- **усмехнулся**: от «усмехнуться»: чуть улыбнулся, часто с насмешкой.
- **запирайте**: от «запирать»: закрывать на замок.
- **вычистить**: сделать чистым.
- **насвистывать**: тихо свистеть мелодию.
- **выпроводил**: от «выпроводить»: заставил уйти.
- **подслушать**: тайно услышать чужой разговор.
- **хворостом**: от «хворост»: сухие тонкие ветки.

## Глава VII. Приступ

Голова моя, головушка, Голова послуживая! Послужила моя головушка Ровно тридцать лет и три года. Ах, не выслужила головушка Ни корысти себе, ни радости, Как ни слова себе доброго И ни рангу себе высокого; Только выслужила головушка Два высокие столбика, Перекладинку кленовую, Еще петельку шелковую.

*Народная песня*

В эту ночь я не спал и не раздевался. Я собирался на рассвете пойти к воротам крепости, через которые должна была выехать Марья Ивановна. Там я хотел попрощаться с ней в последний раз. Я чувствовал в себе большую перемену. Волнение души было для меня гораздо легче, чем та тоска, в которой я жил еще недавно. С грустью разлуки во мне смешивались неясные, но сладкие надежды. С ней смешивались и нетерпеливое ожидание опасностей, и чувство благородного честолюбия. Ночь прошла незаметно. Я уже хотел выйти из дома, но тут моя дверь открылась. Ко мне пришел капрал с донесением. Он сказал, что наши казаки ночью ушли из крепости и силой увели с собой Юлая. Еще он сказал, что вокруг крепости ездят какие-то неизвестные люди. Я с ужасом подумал, что Марья Ивановна не успеет уехать. Я быстро дал капралу несколько указаний и сразу бросился к коменданту.

Уже светало. Я бежал по улице и вдруг услышал, что меня зовут. Я остановился.

«Куда вы? — сказал Иван Игнатьич и догнал меня. — Иван Кузмич на валу и послал меня за вами. Пугач пришел».

«Уехала ли Марья Ивановна?» — спросил я, и сердце у меня задрожало.

«Не успела, — ответил Иван Игнатьич. — Дорога в Оренбург отрезана, крепость окружена. Плохо, Петр Андреич!»

Мы пошли на вал. Это была высокая земля, которую сделала сама природа, а люди укрепили ее частоколом. Там уже толпились все жители крепости. Гарнизон стоял с ружьями. Пушку перетащили туда накануне. Комендант ходил взад и вперед перед своим маленьким отрядом. Близкая опасность сделала старого воина необыкновенно бодрым. По степи недалеко от крепости ездили верхом человек двадцать. Они были похожи на казаков, но среди них были и башкирцы. Башкирцев легко было узнать по шапкам из рыси и по колчанам со стрелами. Комендант обошел свое войско и говорил солдатам:

«Ну, детушки, постоим сегодня за матушку государыню и докажем всему свету, что мы люди храбрые и верны присяге!»

Солдаты громко ответили, что готовы служить. Швабрин стоял рядом со мной и пристально смотрел на врага. Всадники в степи заметили движение в крепости. Они съехались в кучку и стали о чем-то говорить. Комендант велел Ивану Игнатьичу навести пушку на их толпу и сам поднес фитиль. Ядро прожужжало и пролетело над ними, никому не сделав вреда. Всадники рассыпались и сразу ускакали из виду. Степь опустела.

Тут на вал пришла Василиса Егоровна, а с ней Маша, которая не захотела оставаться без матери.

«Ну, что? — сказала комендантша. — Как идет баталия? Где же неприятель?»

«Неприятель недалеко, — ответил Иван Кузмич. — Бог даст, все будет хорошо. Что, Маша, страшно тебе?»

«Нет, папенька, — ответила Марья Ивановна, — дома одной страшнее».

Тут она взглянула на меня и с трудом улыбнулась. Я невольно сжал рукоять своей шпаги. Я вспомнил, что накануне получил ее из рук Маши, как будто для защиты моей любимой. Сердце мое горело. Я представлял себя ее рыцарем. Я очень хотел доказать, что достоин ее доверия, и с нетерпением стал ждать решительной минуты.

В это время из-за высокого места, которое было в полуверсте от крепости, показались новые толпы всадников. Скоро степь покрылась множеством людей с копьями и луками. Среди них на белом коне ехал человек в красном кафтане, с голой саблей в руке. Это был сам Пугачев. Он остановился, и его окружили. Видно, по его приказу четыре человека отделились от толпы и во весь опор подскакали к самой крепости. Мы узнали в них своих изменников. Один из них держал под шапкой лист бумаги. У другого на копье была голова Юлая. Он стряхнул ее и перебросил к нам через частокол. Голова бедного калмыка упала к ногам коменданта. Изменники кричали:

«Не стреляйте; выходите к государю. Государь здесь!»

«Вот я вас! — закричал Иван Кузмич. — Ребята! Стреляй!»

Наши солдаты дали залп. Казак, который держал письмо, зашатался и упал с лошади. Другие поскакали назад. Я взглянул на Марью Ивановну. Ее поразила окровавленная голова Юлая, ее оглушил залп. Казалось, она была без памяти. Комендант подозвал капрала и велел ему взять бумагу из рук убитого казака. Капрал вышел в поле и вернулся. Он вел за уздечку лошадь убитого. Он отдал коменданту письмо. Иван Кузмич прочел его про себя, а потом разорвал на мелкие кусочки. Тем временем мятежники, видно, готовились к нападению. Скоро около наших ушей начали свистеть пули. Несколько стрел воткнулись рядом с нами в землю и в частокол.

«Василиса Егоровна! — сказал комендант. — Здесь не бабье дело. Уведи Машу. Видишь: девка ни жива ни мертва».

Под пулями Василиса Егоровна притихла. Она посмотрела на степь, где было заметно большое движение. Потом она повернулась к мужу и сказала ему:

«Иван Кузмич, в животе и смерти бог волен: благослови Машу. Маша, подойди к отцу».

Маша, бледная и дрожащая, подошла к Ивану Кузмичу. Она встала на колени и поклонилась ему до земли. Старый комендант три раза перекрестил ее. Потом он поднял ее, поцеловал и сказал ей изменившимся голосом:

«Ну, Маша, будь счастлива. Молись богу: он тебя не оставит. Если найдется добрый человек, дай бог вам любовь да совет. Живите, как жили мы с Василисой Егоровной. Ну, прощай, Маша. Василиса Егоровна, уведи же ее поскорей».

(Маша бросилась ему на шею и зарыдала.)

«Поцелуемся же и мы, — сказала комендантша и заплакала. — Прощай, мой Иван Кузмич. Прости меня, если я тебя чем-нибудь обидела!»

«Прощай, прощай, матушка! — сказал комендант и обнял свою старуху. — Ну, довольно! Идите, идите домой. Да если успеешь, надень на Машу сарафан».

Комендантша с дочерью ушли. Я смотрел вслед Марье Ивановне. Она оглянулась и кивнула мне головой. Тут Иван Кузмич повернулся к нам. Теперь он смотрел только на врага. Мятежники собирались вокруг своего предводителя. Вдруг они начали слезать с лошадей.

«Теперь стойте крепко, — сказал комендант. — Будет приступ...»

В эту минуту раздались страшный визг и крики. Мятежники бегом бежали к крепости. Наша пушка была заряжена картечью. Комендант подпустил их совсем близко и вдруг выстрелил снова. Картечь попала в самую середину толпы. Мятежники отхлынули в обе стороны и попятились. Их предводитель остался один впереди... Он махал саблей и, казалось, горячо уговаривал их... Крик и визг на минуту затихли, но сразу начались снова.

«Ну, ребята, — сказал комендант, — теперь открывай ворота, бей в барабан. Ребята! Вперед, на вылазку, за мной!»

Комендант, Иван Игнатьич и я в один миг оказались за крепостным валом. Но испуганный гарнизон не двинулся с места.

«Что же вы стоите, детушки? — закричал Иван Кузмич. — Умирать так умирать: дело служивое!»

В эту минуту мятежники набежали на нас и ворвались в крепость. Барабан замолчал. Гарнизон бросил ружья. Меня было сбили с ног, но я встал и вместе с мятежниками вошел в крепость. Комендант был ранен в голову. Он стоял среди злодеев, и они требовали у него ключи. Я бросился ему на помощь. Но несколько сильных казаков схватили меня и связали поясами. При этом они приговаривали:

«Вот ужо вам будет, государевым ослушникам!»

Нас потащили по улицам. Жители выходили из домов с хлебом и солью. Звонили колокола. Вдруг в толпе закричали, что государь ждет пленных на площади и принимает присягу. Народ повалил на площадь, и нас погнали туда же.

Пугачев сидел в креслах на крыльце комендантского дома. На нем был красный казацкий кафтан, обшитый золотой тесьмой. Высокая соболья шапка с золотыми кистями была надвинута на его блестящие глаза. Его лицо показалось мне знакомым. Вокруг него стояли казацкие старшины. Отец Герасим, бледный и дрожащий, стоял у крыльца с крестом в руках. Казалось, он молча просил пощадить тех, кого сейчас будут казнить. На площади быстро ставили виселицу. Когда мы подошли, башкирцы разогнали народ, и нас поставили перед Пугачевым. Колокола затихли, и наступила глубокая тишина.

«Который комендант?» — спросил самозванец.

Наш урядник вышел из толпы и показал на Ивана Кузмича. Пугачев грозно посмотрел на старика и сказал ему:

«Как ты смел противиться мне, своему государю?»

Комендант слабел от раны. Но он собрал последние силы и ответил твердым голосом:

«Ты мне не государь, ты вор и самозванец, слышь ты!»

Пугачев мрачно нахмурился и махнул белым платком. Несколько казаков подхватили старого капитана и потащили к виселице. На ее перекладине уже сидел верхом изуродованный башкирец, которого мы допрашивали накануне. Он держал в руке веревку. Через минуту я увидел бедного Ивана Кузмича, повешенного в воздухе. Тогда к Пугачеву привели Ивана Игнатьича.

«Присягай, — сказал ему Пугачев, — государю Петру Феодоровичу!»

«Ты нам не государь, — ответил Иван Игнатьич. Он повторил слова своего капитана. — Ты, дядюшка, вор и самозванец!»

Пугачев снова махнул платком, и добрый поручик повис рядом со своим старым начальником.

Теперь была моя очередь. Я смело смотрел на Пугачева и готовился повторить ответ моих благородных товарищей. И тут, к моему огромному удивлению, я увидел среди мятежных старшин Швабрина. Волосы у него были острижены в кружок, как у казака, и на нем был казацкий кафтан. Он подошел к Пугачеву и сказал ему на ухо несколько слов.

«Вешать его!» — сказал Пугачев и даже не взглянул на меня.

Мне надели на шею петлю. Я стал про себя читать молитву. Я искренне каялся перед богом во всех своих грехах. Я молил его спасти всех, кто был дорог моему сердцу. Меня притащили под виселицу.

«Не бось, не бось», — повторяли мне палачи. Может быть, они и правда хотели меня успокоить.

Вдруг я услышал крик:

«Постойте, окаянные! Погодите!..»

Палачи остановились. Смотрю: Савельич лежит в ногах у Пугачева.

«Отец родной! — говорил бедный дядька. — Зачем тебе смерть барского дитяти? Отпусти его. За него тебе дадут выкуп. А для примера и для страха вели повесить хоть меня, старика!»

Пугачев дал знак. Меня сразу развязали и отпустили.

«Батюшка наш тебя милует», — говорили мне.

Не могу сказать, что в эту минуту я обрадовался своему спасению. Но не скажу и того, что я о нем жалел. Мои чувства были слишком смутными. Меня снова привели к самозванцу и поставили перед ним на колени. Пугачев протянул мне свою жилистую руку.

«Целуй руку, целуй руку!» — говорили вокруг меня.

Но я скорее выбрал бы самую страшную казнь, чем такое подлое унижение.

«Батюшка Петр Андреич! — шептал Савельич. Он стоял за мной и толкал меня. — Не упрямься! Что тебе стоит? Плюнь да поцелуй у злод... (тьфу!) поцелуй у него ручку».

Я не шевелился. Пугачев опустил руку и сказал с усмешкой:

«Его благородие, видно, одурел от радости. Поднимите его!»

Меня подняли и оставили на свободе. Я стал смотреть, как продолжается эта ужасная комедия.

Жители начали присягать. Они подходили один за другим, целовали крест с распятием и потом кланялись самозванцу. Солдаты гарнизона стояли тут же. Ротный портной своими тупыми ножницами отрезал им косы. Солдаты отряхивались и подходили к руке Пугачева. А он объявлял им прощение и принимал их в свою шайку. Все это продолжалось около трех часов. Наконец Пугачев встал с кресел и сошел с крыльца вместе со своими старшинами. Ему подвели белого коня в богатой сбруе. Два казака взяли его под руки и посадили в седло. Он объявил отцу Герасиму, что будет обедать у него. В эту минуту раздался женский крик. Несколько разбойников вытащили на крыльцо Василису Егоровну. Волосы у нее были растрепаны, и ее раздели догола. Один разбойник уже успел надеть ее душегрейку. Другие таскали перины, сундуки, чайную посуду, белье и все старые вещи.

«Батюшки мои! — кричала бедная старушка. — Отпустите душу на покаяние. Отцы родные, отведите меня к Ивану Кузмичу».

Вдруг она взглянула на виселицу и узнала своего мужа.

«Злодеи! — закричала она вне себя. — Что это вы с ним сделали? Свет ты мой, Иван Кузмич, удалая солдатская головушка! Не тронули тебя ни штыки прусские, ни пули турецкие. Не в честном бою положил ты свой живот, а погиб от беглого каторжника!»

«Унять старую ведьму!» — сказал Пугачев.

Тут молодой казак ударил ее саблей по голове, и она упала мертвая на ступени крыльца. Пугачев уехал, и народ бросился за ним.

### Glossary

- **корысть**: выгода, польза для себя.
- **выслужить**: получить за долгую службу.
- **столбики, перекладинка, петелька**: в песне так говорят о виселице.
- **кленовый**: сделанный из дерева клен.
- **шелковый**: сделанный из шелка, мягкой дорогой ткани.
- **смешиваться**: соединяться вместе.
- **нетерпеливый, нетерпеливо**: когда трудно ждать.
- **честолюбия**: от «честолюбие»: желание славы и почета.
- **донесение**: сообщение начальнику.
- **детушки**: ласково: дети; так командир зовет своих солдат.
- **вал**: высокая земляная стена; **частокол** — забор из острых кольев.
- **колчан**: сумка для стрел.
- **присяга, присягать**: клятва верно служить.
- **фитиль**: шнур, которым поджигали порох в пушке.
- **картечь, ядро**: пушка стреляет ядром или картечью (много мелких пуль).
- **вылазка**: когда защитники выходят из крепости и нападают.
- **уведи**: от «увести»: уйди вместе с кем-то и возьми его с собой.
- **в животе и смерти бог волен**: жизнь и смерть в руках Бога (живот — старое слово: жизнь).
- **дай бог вам любовь да совет**: пусть вы живете в любви и согласии.
- **сарафан**: простое длинное крестьянское платье.
- **затихли**: от «затихнуть»: стали тихими, замолчали.
- **потащить**: с силой повести или понести.
- **хлеб-соль**: хлеб и соль, которыми встречают гостя или власть.
- **кафтан**: старая длинная мужская одежда.
- **старшина** (казацкий)**: главный казак, начальник.
- **самозванец**: человек, который выдает себя за другого (за царя).
- **махнуть**: быстро поднять и опустить руку.
- **платок**: кусок ткани.
- **виселица**: столбы с перекладиной, на которой вешают людей.
- **не бось**: не бойся.
- **окаянный**: проклятый, злой.
- **дядька**: слуга, который смотрит за барским мальчиком и воспитывает его.
- **косы**: у солдат тогда были косички; их отрезали, когда солдаты переходили к мятежникам.
- **душегрейка**: теплая короткая кофта без рукавов.
- **каторжник**: преступник, которого послали на тяжелые работы.
- **капралу**: от «капрал»: младший командир у солдат.
- **перетащили**: от «перетащить»: с трудом перенесли на другое место.
- **взад**: в выражении «взад и вперед»: туда и обратно.
- **рыси**: от «рысь»: дикая лесная кошка с ценным мехом.
- **государыню**: от «государыня»: царица, императрица.
- **прожужжало**: от «прожужжать»: пролетело с гудящим звуком.
- **рассыпались**: от «рассыпаться»: разбежались в разные стороны.
- **ускакали**: от «ускакать»: быстро уехали на лошадях.
- **опустела**: от «опустеть»: стала пустой.
- **сжал**: от «сжать»: крепко взял рукой.
- **полуверсте**: от «полверсты»: половина версты, около полукилометра.
- **опор**: в выражении «во весь опор»: очень быстро (о лошади).

## Глава VIII. Незваный гость

Незваный гость хуже татарина.

*Пословица*

Площадь опустела. А я все стоял на одном месте. Я видел такие ужасные вещи, что никак не мог привести в порядок свои мысли.

Больше всего меня мучило то, что я ничего не знал о судьбе Марьи Ивановны. Где она? Что с ней? Успела ли она спрятаться? Надежно ли ее убежище?.. С этими тревожными мыслями я вошел в дом коменданта... Там было пусто. Стулья, столы, сундуки были сломаны. Посуда была разбита, все растащили. Я взбежал по маленькой лестнице, которая вела в светлицу. Первый раз в жизни я вошел в комнату Марьи Ивановны. Я увидел ее постель, которую перерыли разбойники. Шкаф был сломан и ограблен. Перед пустым киотом еще горела лампадка. Уцелело и маленькое зеркало, которое висело на стене между окнами... Где же была хозяйка этой скромной девичьей комнатки? В голове у меня мелькнула страшная мысль. Я представил себе Марью Ивановну в руках у разбойников... Сердце мое сжалось... Я горько, горько заплакал и громко назвал имя моей любимой... В эту минуту послышался легкий шум, и из-за шкафа вышла Палаша, бледная и дрожащая.

— Ах, Петр Андреич! — сказала она и всплеснула руками. — Какой денек! Какие страсти!..

— А Марья Ивановна? — нетерпеливо спросил я. — Что Марья Ивановна?

— Барышня жива, — ответила Палаша. — Она спрятана у Акулины Памфиловны.

— У попадьи! — с ужасом закричал я. — Боже мой! Да там же Пугачев!..

Я бросился вон из комнаты и в одну минуту оказался на улице. Я со всех ног побежал к дому священника. Я ничего не видел и не чувствовал. Там слышались крики, хохот и песни... Пугачев пировал со своими товарищами. Палаша прибежала туда за мной. Я попросил ее тихонько вызвать Акулину Памфиловну. Через минуту попадья вышла ко мне в сени. В руках у нее была пустая бутыль.

— Ради бога! Где Марья Ивановна? — спросил я. Я был так взволнован, что не могу этого описать.

— Лежит, моя голубушка, у меня на кровати, там, за перегородкой, — ответила попадья. — Ну, Петр Андреич, чуть было не случилась беда, да, слава богу, все обошлось. Злодей только сел обедать, а она, моя бедняжка, вдруг очнулась да застонала!.. Я так и обмерла. Он услышал: «А кто это у тебя охает, старуха?» Я вору кланяюсь в пояс: «Племянница моя, государь. Заболела, лежит, вот уже вторая неделя». — «А молода твоя племянница?» — «Молода, государь». — «А покажи-ка мне, старуха, свою племянницу». У меня сердце так и екнуло, да делать было нечего. «Изволь, государь. Только девка-то не сможет встать и прийти к твоей милости». — «Ничего, старуха, я и сам пойду погляжу». И ведь пошел, окаянный, за перегородку, представляешь! Ведь отдернул занавеску, взглянул своими ястребиными глазами! — и ничего... Бог спас! А веришь ли, я и мой батька уж так и приготовились к мученической смерти. К счастью, она, моя голубушка, его не узнала. Господи владыко, вот какого праздника мы дождались! Нечего сказать! Бедный Иван Кузмич! Кто бы подумал!.. А Василиса-то Егоровна? А Иван-то Игнатьич? Его-то за что?.. А как это вас пощадили? А каков Швабрин, Алексей Иваныч? Ведь остригся в кружок и теперь тут же, у нас, с ними пирует! Ловкий, нечего сказать. А когда я сказала про больную племянницу, он, веришь ли, так на меня взглянул, будто ножом насквозь. Однако не выдал, спасибо ему и за то.

В эту минуту раздались пьяные крики гостей и голос отца Герасима. Гости требовали вина, хозяин звал жену. Попадья засуетилась.

— Идите себе домой, Петр Андреич, — сказала она. — Сейчас не до вас: у злодеев пьянка идет. Беда, если попадетесь им под пьяную руку. Прощайте, Петр Андреич. Что будет, то будет; авось бог не оставит.

Попадья ушла. Я немного успокоился и пошел к себе на квартиру. Когда я проходил мимо площади, я увидел нескольких башкирцев. Они толпились у виселицы и стаскивали сапоги с повешенных. Я с трудом сдержал гнев, потому что понимал: заступаться бесполезно. По крепости бегали разбойники и грабили дома офицеров. Везде слышались крики пьяных мятежников. Я пришел домой. Савельич встретил меня у порога.

«Слава богу! — закричал он, когда увидел меня. — А я уж думал, что злодеи опять тебя схватили. Ну, батюшка Петр Андреич! Веришь ли? Все у нас разграбили, мошенники: платье, белье, вещи, посуду — ничего не оставили. Да что уж! Слава богу, что тебя живого отпустили! А узнал ли ты, сударь, атамана?»

— Нет, не узнал. А кто же он такой?

— Как, батюшка? Ты и забыл того пьяницу, который выманил у тебя тулуп на постоялом дворе? Заячий тулупчик, совсем новешенький! А он, бестия, его так и распорол, когда на себя натягивал!

Я удивился. Пугачев и правда был удивительно похож на моего вожатого. Я убедился, что Пугачев и вожатый — один и тот же человек. Тогда я понял, почему меня пощадили. Я не мог не удивиться, как странно все связалось. Детский тулуп, подаренный бродяге, спас меня от петли. А пьяница, который бродил по постоялым дворам, теперь осаждал крепости и потрясал государство!

— Не изволишь ли покушать? — спросил Савельич. Его привычки ничуть не изменились. — Дома ничего нет. Пойду поищу да что-нибудь тебе приготовлю.

Я остался один и глубоко задумался. Что мне было делать? Офицеру не подобало оставаться в крепости, которая была во власти злодея. Не подобало и идти за его шайкой. Долг требовал, чтобы я отправился туда, где моя служба еще могла быть полезна отечеству в это трудное время... Но любовь сильно советовала мне остаться рядом с Марьей Ивановной. Она советовала мне быть ее защитником и покровителем. Я предвидел, что скоро все обязательно изменится. Но все же я не мог не дрожать, когда представлял, в какой она опасности.

Мои мысли прервал один из казаков. Он прибежал и объявил, что, мол, «великий государь требует тебя к себе».

«Где же он?» — спросил я. Я готов был идти.

— В комендантском доме, — ответил казак. — После обеда батюшка наш пошел в баню, а теперь отдыхает. Ну, ваше благородие, по всему видно, что он важная персона. За обедом изволил скушать двух жареных поросят. А парится он так жарко, что даже Тарас Курочкин не вытерпел. Он отдал веник Фомке Бикбаеву и еле пришел в себя от холодной воды. Нечего сказать: все у него так важно... А в бане, говорят, он показывал свои царские знаки на груди. На одной стороне двуглавый орел, величиной с пятак, а на другой — его собственный портрет.

Я не стал спорить с казаком и пошел с ним в комендантский дом. По дороге я заранее представлял себе встречу с Пугачевым. Я старался угадать, чем она кончится. Читатель легко может представить, что я был не совсем спокоен.

Начинало темнеть, когда я пришел к комендантскому дому. Виселица со своими жертвами страшно чернела. Тело бедной комендантши все еще лежало под крыльцом. У крыльца стояли на карауле два казака. Казак, который привел меня, пошел доложить обо мне. Он сразу вернулся и ввел меня в ту самую комнату, где накануне я так нежно прощался с Марьей Ивановной.

Я увидел необыкновенную картину. Стол был накрыт скатертью, и на нем стояли бутыли и стаканы. За столом сидели Пугачев и человек десять казацких старшин. Они были в шапках и цветных рубашках. Все они разгорячились от вина, у них были красные лица и блестящие глаза. Среди них не было ни Швабрина, ни нашего урядника, этих новых изменников.

«А, ваше благородие! — сказал Пугачев, когда увидел меня. — Добро пожаловать; честь и место, милости просим».

Гости подвинулись. Я молча сел на краю стола. Мой сосед, молодой казак, стройный и красивый, налил мне стакан простого вина. Я до него не дотронулся. С любопытством я стал рассматривать это собрание. Пугачев сидел на первом месте. Он облокотился на стол и подпирал черную бороду своим широким кулаком. Черты лица у него были правильные и довольно приятные, в них не было ничего свирепого. Он часто обращался к человеку лет пятидесяти. Он называл его то графом, то Тимофеичем, а иногда величал его дядюшкой. Все держались друг с другом как товарищи. Своего предводителя они ничем особенно не выделяли. Говорили об утреннем приступе, об успехе бунта и о том, что делать дальше. Каждый хвастался, предлагал свое мнение и свободно спорил с Пугачевым. И на этом странном военном совете решили идти к Оренбургу. Это был дерзкий поход, и он чуть было не закончился страшным успехом! Поход объявили на завтра.

«Ну, братцы, — сказал Пугачев, — затянем-ка перед сном мою любимую песенку. Чумаков! Начинай!»

Мой сосед затянул тонким голосом грустную бурлацкую песню, и все подхватили хором:

Не шуми, мати зеленая дубровушка, Не мешай мне доброму молодцу думу думати. Что заутра мне доброму молодцу в допрос идти Перед грозного судью, самого царя. Еще станет государь-царь меня спрашивать: Ты скажи, скажи, детинушка крестьянский сын, Уж как с кем ты воровал, с кем разбой держал, Еще много ли с тобой было товарищей? Я скажу тебе, надежа православный царь, Всеё правду скажу тебе, всю истину, Что товарищей у меня было четверо: Еще первый мой товарищ темная ночь, А второй мой товарищ булатный нож, А как третий-то товарищ, то мой добрый конь, А четвертый мой товарищ, то тугой лук, Что рассыльщики мои, то калены стрелы. Что возговорит надежа православный царь: Исполать тебе, детинушка крестьянский сын, Что умел ты воровать, умел ответ держать! Я за то тебя, детинушка, пожалую Середи поля хоромами высокими, Что двумя ли столбами с перекладиной.

Невозможно рассказать, как подействовала на меня эта народная песня про виселицу. Ведь ее пели люди, которых самих ждала виселица. Их грозные лица, стройные голоса, грустное выражение, с которым они пели и без того сильные слова, — все это потрясало меня. Я чувствовал какой-то поэтический ужас.

Гости выпили еще по стакану, встали из-за стола и попрощались с Пугачевым. Я хотел пойти за ними, но Пугачев сказал мне:

«Сиди. Я хочу с тобой поговорить».

Мы остались одни, с глазу на глаз.

Несколько минут мы оба молчали. Пугачев пристально смотрел на меня. Иногда он прищуривал левый глаз, и в лице его была удивительная хитрость и насмешка. Наконец он засмеялся, и так искренне и весело, что я, глядя на него, тоже стал смеяться, сам не зная чему.

— Что, ваше благородие? — сказал он мне. — Струсил ты, признайся, когда мои молодцы надели тебе веревку на шею? Я думаю, небо тебе показалось с овчинку... А покачался бы ты на перекладине, если бы не твой слуга. Я сразу узнал старого хрыча. Ну, думал ли ты, ваше благородие, что человек, который вывел тебя к умету, был сам великий государь? (Тут он сделал важный и таинственный вид.) Ты очень виноват передо мной, — продолжал он. — Но я помиловал тебя за твою доброту. Ты помог мне, когда я должен был скрываться от своих врагов. То ли еще увидишь! Не так еще я тебя награжу, когда получу свое государство! Обещаешь ли ты служить мне усердно?

Вопрос мошенника и его дерзость показались мне такими смешными, что я не мог не усмехнуться.

— Чему ты усмехаешься? — спросил он и нахмурился. — Или ты не веришь, что я великий государь? Отвечай прямо.

Я смутился. Признать бродягу государем я не мог: это казалось мне непростительной трусостью. Назвать его прямо в глаза обманщиком значило погубить себя. Под виселицей, перед всем народом, в первом порыве гнева я был на это готов. Но теперь это казалось мне бесполезным хвастовством. Я колебался. Пугачев мрачно ждал моего ответа. Наконец чувство долга победило во мне человеческую слабость. (Я и до сих пор с гордостью вспоминаю эту минуту.) Я ответил Пугачеву:

«Слушай, я скажу тебе всю правду. Подумай сам, могу ли я признать тебя государем? Ты человек умный: ты сам увидел бы, что я хитрю».

— Кто же я такой, по-твоему?

— Бог тебя знает. Но кто бы ты ни был, ты шутишь опасную шутку.

Пугачев быстро взглянул на меня.

«Так ты не веришь, — сказал он, — что я государь Петр Федорович? Ну, ладно. А разве смелому не бывает удачи? Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал? Думай про меня что хочешь, а от меня не отставай. Какое тебе дело до всего остального? Кто ни поп, тот батька. Послужи мне верой и правдой, и я сделаю тебя и фельдмаршалом, и князем. Как ты думаешь?»

— Нет, — твердо ответил я. — Я природный дворянин. Я присягал государыне императрице и тебе служить не могу. Если ты правда желаешь мне добра, отпусти меня в Оренбург.

Пугачев задумался.

«А если отпущу, — сказал он, — обещаешь ли ты хотя бы не служить против меня?»

— Как я могу тебе это обещать? — ответил я. — Сам знаешь, это не в моей воле. Прикажут идти против тебя — пойду, делать нечего. Ты теперь сам начальник и сам требуешь, чтобы твои люди тебя слушались. На что это будет похоже, если я откажусь служить, когда моя служба понадобится? Голова моя в твоей власти. Отпустишь меня — спасибо; казнишь — бог тебе судья. А я сказал тебе правду.

Моя искренность поразила Пугачева.

«Так и быть, — сказал он и ударил меня по плечу. — Казнить так казнить, миловать так миловать. Иди себе на все четыре стороны и делай что хочешь. Завтра приходи со мной попрощаться, а теперь иди спать. Меня и самого уже клонит в сон».

Я ушел от Пугачева и вышел на улицу. Ночь была тихая и морозная. Месяц и звезды ярко сияли и освещали площадь и виселицу. В крепости все было спокойно и темно. Только в кабаке горел огонь и слышались крики поздних гуляк. Я взглянул на дом священника. Ставни и ворота были заперты. Казалось, в доме все было тихо.

Я пришел к себе на квартиру. Савельич там горевал, потому что меня не было. Новость о моей свободе ужасно его обрадовала.

«Слава тебе, Владыко! — сказал он и перекрестился. — На рассвете уйдем из крепости и пойдем куда глаза глядят. Я тебе кое-что приготовил. Покушай-ка, батюшка, да и спи себе до утра, как у Христа за пазушкой».

Я послушался его совета. Я поужинал с большим аппетитом и заснул на голом полу. Я очень устал и душой, и телом.

### Glossary

- **незваный гость хуже татарина**: пословица: гость, которого не звали, хуже врага.
- **опустеть**: стать пустым.
- **растащить**: унести по частям, разграбить.
- **взбежать**: быстро подняться бегом.
- **светлица**: светлая комната наверху дома.
- **киотом**: от «киот»: шкафчик или полка для икон.
- **лампадка**: маленький огонек перед иконой.
- **мелькнуть**: быстро появиться и исчезнуть.
- **сжалось**: от «сжаться»: стало меньше; здесь: сердцу стало больно от страха.
- **послышаться**: стать слышным.
- **дрожащий**: такой, который дрожит.
- **всплеснуть руками**: быстро поднять и опустить руки от удивления или горя.
- **нетерпеливо**: когда трудно ждать.
- **хохот**: громкий смех.
- **попадья**: жена священника (попа).
- **сени**: холодная комната у входа в избу.
- **взволнован**: очень беспокоится, волнуется.
- **пощадить**: не убить, не наказать, пожалеть.
- **атаман**: главный начальник у казаков или разбойников.
- **вожатый**: человек, который показывает дорогу.
- **подобать**: быть правильным, приличным для кого-то.
- **бестия**: хитрый и наглый человек.
- **париться, веник**: в русской бане хлещут себя веником из веток, чтобы было жарче.
- **пятак**: монета в пять копеек.
- **старшина** (казацкий)**: главный казак, начальник.
- **бурлацкая песня**: песня бурлаков, людей, которые тянули лодки по реке.
- **дубровушка**: дубовый лес, роща; **мати** — мать.
- **детинушка**: ласково: парень, молодой человек.
- **надежа**: надежда; так в песне обращаются к царю.
- **булатный нож**: нож из очень крепкой стали; **калены стрелы** — твердые, крепкие стрелы.
- **исполать**: хвала, молодец.
- **хоромы**: большой богатый дом; в песне так смеются над виселицей.
- **небо с овчинку показалось**: стало очень страшно.
- **хрыч**: грубо: старик.
- **умет**: постоялый двор в степи, где можно переночевать.
- **Кто ни поп, тот батька**: пословица: все равно, кто начальник, его надо слушаться.
- **как у Христа за пазушкой**: спокойно и надежно, без забот.
- **застонала**: от «застонать»: начала стонать, издавать звуки от боли.
- **обмерла**: от «обмереть»: замерла от страха.
- **охает**: от «охать»: говорит «ох», стонет.
- **екнуло**: от «екнуть»: сердце вдруг сильно стукнуло от страха.
- **погляжу**: от «поглядеть»: посмотрю.
- **отдернул**: от «отдернуть»: быстро отодвинул.
- **ястребиными**: от «ястребиный»: как у ястреба, хищной птицы; острый, злой.
- **мученической**: от «мученический»: с муками, страданиями.
- **засуетилась**: от «засуетиться»: начала быстро и беспокойно двигаться.
- **авось**: может быть, если повезет.
- **стаскивали**: от «стаскивать»: снимали, стягивали.
- **повешенных**: от «повешенный»: человек, которого казнили на виселице.

## Глава IX. Разлука

Сладко было спознаваться Мне, прекрасная, с тобой; Грустно, грустно расставаться, Грустно, будто бы с душой.

*Херасков*

Рано утром меня разбудил барабан. Я пошел на место сбора. Там, около виселицы, уже строились толпы Пугачева. На виселице все еще висели вчерашние жертвы. Казаки сидели на лошадях, солдаты стояли с ружьями. Развевались знамена. Несколько пушек поставили на походные лафеты, и среди них я узнал нашу пушку. Все жители тоже были здесь и ждали самозванца. У крыльца комендантского дома казак держал за уздечку прекрасную белую лошадь киргизской породы. Я искал глазами тело комендантши. Его отнесли немного в сторону и накрыли рогожей. Наконец Пугачев вышел из сеней. Народ снял шапки. Пугачев остановился на крыльце и со всеми поздоровался. Один из старшин подал ему мешок с медными деньгами. Пугачев стал бросать деньги в народ полными горстями. Люди с криком кинулись их собирать, и некоторых при этом покалечили. Вокруг Пугачева стояли главные его сообщники. Среди них был и Швабрин. Наши глаза встретились. В моем взгляде он мог прочесть презрение. Он отвернулся, и на его лице была искренняя злоба и притворная насмешка. Пугачев увидел меня в толпе, кивнул мне головой и позвал к себе. «Слушай, — сказал он мне. — Иди сейчас же в Оренбург и объяви от меня губернатору и всем генералам: пусть ждут меня к себе через неделю. Посоветуй им встретить меня с детской любовью и послушанием. Иначе им не избежать жестокой казни. Счастливого пути, ваше благородие! — Потом он повернулся к народу и сказал, показывая на Швабрина: — Вот вам, детушки, новый командир. Слушайтесь его во всем, а он отвечает мне за вас и за крепость». С ужасом я услышал эти слова. Швабрин становился начальником крепости! Марья Ивановна оставалась в его власти! Боже, что с ней будет! Пугачев сошел с крыльца. Ему подвели лошадь. Казаки хотели помочь ему сесть, но он не стал их ждать и ловко вскочил в седло.

В это время, вижу, из толпы вышел мой Савельич. Он подходит к Пугачеву и подает ему лист бумаги. Я не мог понять, что из этого выйдет. «Это что?» — важно спросил Пугачев. «Прочитай, так изволишь увидеть», — ответил Савельич. Пугачев взял бумагу и долго рассматривал ее с важным видом. «Что ты так мудрено пишешь? — сказал он наконец. — Наши светлые очи ничего не могут тут разобрать. Где мой обер-секретарь?»

Молодой парень в мундире капрала быстро подбежал к Пугачеву. «Читай вслух», — сказал самозванец и отдал ему бумагу. Мне очень хотелось узнать, о чем мой дядька решил написать Пугачеву. Обер-секретарь стал громко читать по слогам:

— «Два халата, миткалевый и шелковый полосатый, на шесть рублей».

— Это что значит? — нахмурившись, сказал Пугачев.

— Прикажи читать дальше, — спокойно ответил Савельич.

Обер-секретарь продолжал:

— «Мундир из тонкого зеленого сукна на семь рублей.

Штаны белые суконные на пять рублей.

Двенадцать рубах из голландского полотна с манжетами на десять рублей.

Погребец с чайной посудой на два рубля с полтиной...»

— Что за вранье? — перебил Пугачев. — Какое мне дело до погребцов и до штанов с манжетами?

Савельич крякнул и стал объяснять.

— Это, батюшка, изволишь видеть, реестр барскому добру, которое украли злодеи...

— Какие злодеи? — грозно спросил Пугачев.

— Виноват: оговорился, — ответил Савельич. — Злодеи не злодеи, а твои ребята все-таки пошарили да растащили. Не сердись: конь и о четырех ногах, да спотыкается. Прикажи уж дочитать.

— Дочитывай, — сказал Пугачев.

Секретарь продолжал:

— «Одеяло ситцевое, другое тафтяное на вате, четыре рубля.

Шуба лисья, покрытая ярко-красным сукном, 40 рублей.

Еще заячий тулупчик, подаренный твоей милости на постоялом дворе, 15 рублей».

— Это что еще! — закричал Пугачев, и его глаза сверкнули огнем.

Признаюсь, я испугался за моего бедного дядьку. Он хотел снова начать объяснять, но Пугачев перебил его. «Как ты смел лезть ко мне с такими пустяками? — закричал он, вырвал бумагу из рук секретаря и бросил ее Савельичу в лицо. — Глупый старик! Их ограбили: вот так беда! Да ты, старый хрыч, должен вечно молить бога за меня и за моих ребят. Ведь ты и твой барин могли бы висеть здесь вместе с моими ослушниками... Заячий тулуп! Я-те дам заячий тулуп! Да знаешь ли ты, что я велю содрать с тебя живого кожу на тулупы?»

— Как изволишь, — ответил Савельич, — а я человек подневольный и за барское добро должен отвечать.

Видно, на Пугачева нашла минута великодушия. Он отвернулся и уехал, больше не сказав ни слова. Швабрин и старшины поехали за ним. Шайка в порядке вышла из крепости. Народ пошел провожать Пугачева. Я остался на площади один с Савельичем. Мой дядька держал в руках свой реестр и смотрел на него с глубоким сожалением.

Он видел, что мы с Пугачевым в добрых отношениях, и хотел этим воспользоваться. Но его мудрый план не удался. Я начал было ругать его за такое неуместное усердие, но не смог удержаться от смеха. «Смейся, сударь, — ответил Савельич, — смейся. А вот когда нам придется заново заводить все хозяйство, тогда посмотрим, будет ли смешно».

Я поспешил в дом священника, чтобы увидеть Марью Ивановну. Попадья встретила меня с печальной новостью. Ночью у Марьи Ивановны началась сильная горячка. Она лежала без сознания и бредила. Попадья привела меня в ее комнату. Я тихо подошел к ее кровати. Ее лицо так изменилось, что это меня поразило. Больная меня не узнала. Я долго стоял перед ней. Я не слушал ни отца Герасима, ни его добрую жену. Кажется, они меня утешали. Меня мучили мрачные мысли. Бедная беззащитная сирота осталась среди злых мятежников. Ее положение и мое собственное бессилие пугали меня. Но больше всего мое воображение мучил Швабрин, Швабрин. Самозванец дал ему власть. Теперь он командовал в крепости, где осталась несчастная девушка. А он ненавидел ее, хотя она ни в чем не была виновата. Он мог решиться на что угодно. Что мне было делать? Как ей помочь? Как освободить ее из рук злодея? Оставался только один способ. Я решил сейчас же отправиться в Оренбург. Там я хотел торопить освобождение Белогорской крепости и, если смогу, помочь этому сам. Я простился со священником и с Акулиной Памфиловной. Я горячо просил ее беречь ту, которую уже считал своей женой. Я взял руку бедной девушки и поцеловал ее, и мои слезы капали на нее. «Прощайте, — говорила мне попадья, провожая меня, — прощайте, Петр Андреич. Может быть, увидимся в лучшее время. Не забывайте нас и пишите нам почаще. У бедной Марьи Ивановны теперь, кроме вас, нет ни утешения, ни защитника».

Я вышел на площадь и на минуту остановился. Я посмотрел на виселицу и поклонился ей. Потом я вышел из крепости и пошел по Оренбургской дороге. Савельич шел со мной и не отставал от меня.

Я шел и думал о своем. Вдруг я услышал позади конский топот. Я оглянулся и вижу: из крепости скачет казак. Он держит за поводья башкирскую лошадь и издали делает мне знаки. Я остановился и скоро узнал нашего урядника. Он подскакал, слез со своей лошади и отдал мне поводья другой. «Ваше благородие! — сказал он. — Отец наш дарит вам лошадь и шубу со своего плеча». К седлу был привязан овчинный тулуп. «Да еще, — добавил урядник и запнулся, — дарит он вам... полтину денег... да я ее по дороге потерял. Простите великодушно». Савельич посмотрел на него косо и проворчал: «Потерял по дороге! А что же у тебя звенит за пазухой? Бессовестный!» — «Что у меня за пазухой-то звенит? — ответил урядник, нисколько не смутившись. — Бог с тобой, старик! Это уздечка звенит, а не полтина». — «Хорошо, — сказал я и прекратил спор. — Поблагодари от меня того, кто тебя прислал. А потерянную полтину постарайся найти на обратном пути и возьми себе на водку». — «Очень благодарен, ваше благородие, — ответил он и повернул свою лошадь. — Вечно буду за вас бога молить». С этими словами он поскакал назад и держался одной рукой за пазуху. Через минуту он скрылся из виду.

Я надел тулуп, сел на лошадь и посадил Савельича позади себя. «Вот видишь, сударь, — сказал старик, — я недаром подал мошеннику челобитье. Вору-то стало совестно. Конечно, эта башкирская длинноногая кляча и овчинный тулуп не стоят и половины того, что они, мошенники, у нас украли. И того, что ты ему сам изволил подарить. Но все же пригодится: с лихой собаки хоть шерсти клок».

### Glossary

- **спознаваться**: старое слово: знакомиться.
- **самозванец**: человек, который выдает себя за другого (здесь за царя).
- **виселица**: столбы с перекладиной, на которой вешают людей.
- **лафет**: станок на колесах, на котором стоит пушка.
- **комендантский**: от слова «комендант»: начальник крепости.
- **поздороваться**: сказать «здравствуйте».
- **горсть**: сколько можно взять в руку.
- **покалечить**: сильно ранить, повредить руку, ногу и т. п.
- **притворный**: ненастоящий, сделанный только для вида.
- **кивнуть**: коротко наклонить голову.
- **детушки**: старое ласковое слово: дети; так Пугачев называет своих людей.
- **вскочить**: быстро прыгнуть (наверх, в седло).
- **очи**: старое слово: глаза.
- **подбежать**: бегом подойти близко.
- **нахмуриться**: сделать недовольное, сердитое лицо.
- **шелковый**: из шелка, дорогой блестящей ткани.
- **манжеты**: нижняя часть рукава рубашки у кисти руки.
- **овчинный тулуп**: теплая шуба из овечьей кожи с шерстью.
- **уздечка, поводья**: ремни на голове лошади и ремни, которыми ею управляют.
- **рогожа**: грубая ткань из коры дерева; из нее делали мешки и подстилки.
- **сени**: холодная комната у входа в дом.
- **старшина**: главный казак, начальник.
- **обер-секретарь**: главный секретарь; так Пугачев называет своего писаря.
- **капрал**: младший военный начальник.
- **реестр**: список вещей.
- **миткалевый, тафтяное, сукно**: миткаль — простая хлопковая ткань; тафта — тонкая блестящая шелковая ткань; сукно — плотная шерстяная ткань.
- **погребец**: дорожный ящик для посуды и чая.
- **хрыч**: грубое слово: старик.
- **ослушник**: человек, который не слушается власти.
- **подневольный**: человек, который не свободен и служит господину.
- **шайка**: группа разбойников.
- **горячка**: сильная болезнь с жаром.
- **шуба с плеча**: шуба, которую важный человек дарит со своего плеча; это знак милости.
- **за пазухой**: под одеждой, на груди.
- **на водку**: немного денег в благодарность.
- **челобитье**: письменная просьба.
- **кляча**: старая плохая лошадь.
- **с лихой собаки хоть шерсти клок**: пословица: от плохого человека хорошо получить хоть что-нибудь.

## Глава X. Осада города

Заняв луга и горы, С вершины, как орел, бросал на град он взоры. За станом повелел соорудить раскат И, в нем перуны скрыв, в нощи привесть под град.

*Херасков*

Когда мы подходили к Оренбургу, мы увидели толпу каторжников с бритыми головами. Их лица были изуродованы щипцами палача. Они работали около укреплений, а гарнизонные инвалиды следили за ними. Одни вывозили в тележках мусор, который заполнял ров. Другие копали землю лопатами. На валу каменщики носили кирпич и чинили городскую стену. У ворот часовые остановили нас и потребовали наши паспорта. Сержант услышал, что я еду из Белогорской крепости, и сразу повел меня в дом генерала.

Я нашел генерала в саду. Он осматривал яблони, которые осень уже оставила без листьев. Старый садовник помогал ему, и они бережно укутывали деревья теплой соломой. Лицо генерала выражало спокойствие, здоровье и доброту. Он обрадовался мне и стал расспрашивать об ужасных событиях, которые я видел своими глазами. Я рассказал ему все. Старик внимательно слушал меня и в то же время отрезал сухие ветки. «Бедный Миронов! — сказал он, когда я закончил свою печальную историю. — Жаль его: хороший был офицер. И мадам Миронов добрая была дама, и какая майстерица грибы солить! А что Маша, капитанская дочка?» Я ответил, что она осталась в крепости, на руках у попадьи. «Ай, ай, ай! — сказал генерал. — Это плохо, очень плохо. На дисциплину разбойников никак нельзя положиться. Что будет с бедной девушкой?» Я ответил, что до Белогорской крепости недалеко. Я сказал, что его превосходительство, наверное, скоро пошлет войско, чтобы освободить ее бедных жителей. Генерал недоверчиво покачал головой. «Посмотрим, посмотрим, — сказал он. — Об этом мы еще успеем поговорить. Прошу ко мне на чашку чаю: сегодня у меня будет военный совет. Ты можешь дать нам верные сведения о бездельнике Пугачеве и о его войске. А пока иди отдохни».

Я пошел на квартиру, которую мне дали. Там уже хозяйничал Савельич. Я с нетерпением стал ждать назначенного времени. Читатель легко поймет, что я обязательно пришел на этот совет. Ведь этот совет должен был так сильно повлиять на мою судьбу. В назначенный час я уже был у генерала.

У него я застал одного из городских чиновников. Это был, помнится, директор таможни, толстый и румяный старичок в глазетовом кафтане. Он стал расспрашивать меня о судьбе Ивана Кузмича, которого называл своим кумом. Он часто перебивал мой рассказ новыми вопросами и поучительными замечаниями. Пусть эти замечания и не показывали, что он знает военное дело. Но по ним, по крайней мере, было видно, что он сметлив и умен от природы. Тем временем собрались и другие гости. Кроме самого генерала, среди них не было ни одного военного. Все сели, и всем разнесли по чашке чаю. Генерал очень ясно и подробно рассказал, в чем дело. «Теперь, господа, — продолжал он, — нужно решить, как нам действовать против мятежников: *наступательно* или *оборонительно*? У каждого способа есть свои плюсы и свои минусы. Наступление дает больше надежды быстрее уничтожить неприятеля. Оборона вернее и безопаснее… Итак, начнем собирать голоса по законному порядку, то есть начиная с младших по чину. Господин прапорщик! — продолжал он и повернулся ко мне. — Скажите нам, пожалуйста, ваше мнение».

Я встал и сначала коротко описал Пугачева и его шайку. Потом я твердо сказал, что самозванец никак не сможет устоять против настоящих, обученных войск.

Чиновники приняли мое мнение явно недружелюбно. Они видели в нем необдуманность и дерзость молодого человека. Поднялся недовольный шум, и я ясно услышал слово «молокосос». Кто-то сказал его вполголоса. Генерал повернулся ко мне и сказал с улыбкой: «Господин прапорщик! На военных советах первые голоса обычно подают за наступление. Это законный порядок. Теперь продолжим собирать голоса. Господин коллежский советник! Скажите нам ваше мнение!»

Старичок в глазетовом кафтане быстро допил свою третью чашку. В нее было добавлено много рому. Потом он ответил генералу: «Я думаю, ваше превосходительство, что не нужно действовать ни наступательно, ни оборонительно».

— Как же так, господин коллежский советник? — удивленно возразил генерал. — Других способов тактика не знает: движение оборонительное или наступательное...

— Ваше превосходительство, двигайтесь подкупательно.

— Эх-хе-хе! Ваше мнение очень разумно. Тактика допускает подкупательные движения, и мы воспользуемся вашим советом. Можно будет обещать за голову бездельника... рублей семьдесят или даже сто... из секретной суммы...

— И тогда, — перебил директор таможни, — будь я киргизский баран, а не коллежский советник, если эти воры не выдадут нам своего атамана в цепях по рукам и по ногам.

— Мы еще об этом подумаем и поговорим, — ответил генерал. — Однако в любом случае нужно принять и военные меры. Господа, подайте ваши голоса по законному порядку.

Все мнения оказались против моего. Все чиновники говорили, что на войска нельзя надеяться, что удача ненадежна, что нужно быть осторожными, и тому подобное. Все считали, что разумнее оставаться под защитой пушек, за крепкой каменной стеной. Это лучше, думали они, чем испытывать военное счастье в открытом поле. Наконец генерал выслушал все мнения, вытряхнул пепел из трубки и произнес такую речь:

— Государи мои! Должен вам объявить, что я со своей стороны полностью согласен с мнением господина прапорщика. Потому что это мнение основано на всех правилах здравой тактики. А тактика почти всегда предпочитает наступление обороне.

Тут он остановился и стал набивать свою трубку. Мое самолюбие торжествовало. Я гордо посмотрел на чиновников. Они перешептывались между собой с недовольным и беспокойным видом.

— Но, государи мои, — продолжал он и вместе с глубоким вздохом выпустил густую струю табачного дыма, — я не смею взять на себя такую большую ответственность. Ведь дело идет о безопасности провинций, которые доверила мне ее императорское величество, всемилостивейшая моя государыня. Поэтому я соглашаюсь с большинством голосов. Большинство решило, что разумнее и безопаснее всего ждать осады внутри города. А нападения неприятеля мы будем отбивать силой артиллерии и (если будет возможно) вылазками.

Чиновники, в свою очередь, насмешливо посмотрели на меня. Совет разошелся. Я не мог не жалеть о слабости почтенного воина. Против собственного убеждения он решил следовать мнениям людей, которые не знали дела и не имели опыта.

Через несколько дней после этого знаменитого совета мы узнали, что Пугачев, верный своему обещанию, подошел к Оренбургу. Я увидел войско мятежников с высоты городской стены. Мне показалось, что их стало в десять раз больше со времени последнего приступа, который я видел. С ними была и артиллерия. Пугачев взял ее в маленьких крепостях, которые уже захватил. Я вспомнил решение совета и понял, что нам придется долго сидеть в оренбургских стенах. Я чуть не плакал от досады.

Не стану описывать осаду Оренбурга, потому что она относится к истории, а не к семейным запискам. Скажу коротко: местное начальство было неосторожно, и поэтому осада стала гибельной для жителей. Они терпели голод и всякие беды. Легко представить себе, что жизнь в Оренбурге была совсем невыносимой. Все уныло ждали, что с ними будет. Все охали от дороговизны, которая и правда была ужасной. Жители привыкли к ядрам, которые залетали к ним во дворы. Даже приступы Пугачева уже никого особенно не интересовали. Я умирал со скуки. Время шло. Писем из Белогорской крепости я не получал. Все дороги были отрезаны. Разлука с Марьей Ивановной становилась для меня невыносимой. Я ничего не знал о ее судьбе, и это меня мучило. Моим единственным развлечением были выезды верхом. По милости Пугачева у меня была хорошая лошадь. Я делился с ней своей скудной едой. Каждый день я выезжал на ней за город и перестреливался с конниками Пугачева. В этих перестрелках перевес обычно был на стороне злодеев. Они были сытые, пьяные и на хороших лошадях. Наша тощая городская конница не могла их одолеть. Иногда в поле выходила и наша голодная пехота. Но снег был глубокий, и ей было трудно воевать с конниками, которые рассыпались по полю. Артиллерия напрасно гремела с высоты вала. А в поле она вязла в снегу и не могла двигаться, потому что лошади были измучены. Вот так мы воевали! И вот что оренбургские чиновники называли осторожностью и благоразумием!

Однажды нам как-то удалось рассеять и прогнать довольно большую толпу. Я наехал на казака, который отстал от своих товарищей. Я уже был готов ударить его своей турецкой саблей. Но вдруг он снял шапку и закричал:

— Здравствуйте, Петр Андреич! Как вас бог милует?

Я посмотрел и узнал нашего урядника. Я невероятно ему обрадовался.

— Здравствуй, Максимыч, — сказал я ему. — Давно ли ты из Белогорской?

— Недавно, батюшка Петр Андреич; только вчера вернулся. У меня есть для вас письмецо.

— Где же оно? — закричал я и весь вспыхнул.

— Со мной, — ответил Максимыч и положил руку за пазуху. — Я обещал Палаше, что как-нибудь да передам его вам.

Тут он подал мне сложенную бумажку и сразу ускакал. Я развернул ее и с трепетом прочитал такие строки:

«Богу было угодно сразу отнять у меня отца и мать. У меня нет на земле ни родных, ни защитников. Я обращаюсь к вам, потому что знаю: вы всегда желали мне добра и готовы помочь любому человеку. Молю бога, чтобы это письмо как-нибудь дошло до вас! Максимыч обещал его вам передать. Палаша слышала от Максимыча еще вот что: он часто видит вас издали на вылазках. Он говорит, что вы совсем себя не бережете и не думаете о тех, кто со слезами молит за вас бога. Я долго болела. А когда я выздоровела, Алексей Иванович взял меня к себе. Он командует у нас вместо покойного батюшки. Он напугал отца Герасима Пугачевым и заставил его отдать меня. Я живу в нашем доме под караулом. Алексей Иванович заставляет меня выйти за него замуж. Он говорит, что спас мне жизнь, потому что не выдал обман Акулины Памфиловны. Ведь она сказала злодеям, будто я ее племянница. А мне легче было бы умереть, чем стать женой такого человека, как Алексей Иванович. Он обращается со мной очень жестоко. Он грозит, что если я не передумаю и не соглашусь, то он отвезет меня в лагерь к злодею. А там, говорит, с вами будет то же, что с Лизаветой Харловой. Я попросила Алексея Ивановича дать мне подумать. Он согласился подождать еще три дня. А если через три дня я не выйду за него, то уже не будет никакой пощады. Батюшка Петр Андреич! Вы мой единственный защитник; заступитесь за меня, бедную. Упросите генерала и всех командиров поскорее прислать нам сикурсу и приезжайте сами, если можете. Остаюсь вам покорная бедная сирота

Марья Миронова».

Когда я прочитал это письмо, я чуть не сошел с ума. Я поскакал в город и без жалости пришпоривал своего бедного коня. По дороге я придумывал то одно, то другое, чтобы спасти бедную девушку. Но ничего не мог придумать. Я прискакал в город, сразу отправился к генералу и бегом вбежал к нему.

Генерал ходил взад и вперед по комнате и курил свою пенковую трубку. Увидев меня, он остановился. Наверное, мой вид его поразил. Он заботливо спросил, почему я так спешил к нему.

— Ваше превосходительство, — сказал я ему, — я обращаюсь к вам, как к родному отцу. Ради бога, не отказывайте мне в моей просьбе: дело идет о счастье всей моей жизни.

— Что такое, батюшка? — спросил удивленный старик. — Что я могу для тебя сделать? Говори.

— Ваше превосходительство, прикажите дать мне роту солдат и полсотни казаков. И отпустите меня очистить Белогорскую крепость.

Генерал пристально смотрел на меня. Наверное, он думал, что я сошел с ума (и почти не ошибался).

— Как это? Очистить Белогорскую крепость? — сказал он наконец.

— Ручаюсь вам за успех, — горячо ответил я. — Только отпустите меня.

— Нет, молодой человек, — сказал он и покачал головой. — На таком большом расстоянии неприятелю будет легко отрезать вас от коммуникации с главным стратегическим пунктом. Тогда он полностью победит вас. Пресеченная коммуникация...

Я испугался, что он увлекся военными рассуждениями, и поспешил его перебить.

— Дочь капитана Миронова, — сказал я ему, — пишет мне письмо. Она просит помощи. Швабрин заставляет ее выйти за него замуж.

— Неужели? О, этот Швабрин превеликий Schelm! Если он попадется мне в руки, я велю судить его в двадцать четыре часа. И мы расстреляем его на парапете крепости! Но пока надо взять терпение...

— Взять терпение! — закричал я, не помня себя. — А он тем временем женится на Марье Ивановне!..

— О! — возразил генерал. — Это еще не беда. Лучше ей пока быть женой Швабрина: сейчас он может ее защитить. А когда мы его расстреляем, тогда, бог даст, найдутся для нее и женишки. Миленькие вдовушки в девках не сидят. То есть я хотел сказать, что вдовушка скорее найдет себе мужа, чем девица.

— Я скорее соглашусь умереть, — сказал я в бешенстве, — чем отдам ее Швабрину!

— Ба, ба, ба, ба! — сказал старик. — Теперь понимаю: ты, видно, влюблен в Марью Ивановну. О, это другое дело! Бедный малый! Но все же я никак не могу дать тебе роту солдат и полсотни казаков. Такая экспедиция была бы неразумной. Я не могу взять ее на свою ответственность.

Я опустил голову. Мной овладело отчаяние. Вдруг в голове у меня мелькнула мысль. В чем она состояла, читатель увидит из следующей главы, как говорят старинные романисты.

### Glossary

- **град**: старое слово: город.
- **стан**: военный лагерь.
- **раскат**: высокое место, откуда стреляют из пушек.
- **перуны**: здесь: пушки (Перун — древний бог грома).
- **в нощи**: старое слово: ночью.
- **каторжник**: преступник, которого наказали тяжелой работой.
- **щипцы палача**: палач рвал преступникам ноздри щипцами; это был знак преступника.
- **щипцы**: инструмент, которым крепко берут и тянут что-нибудь.
- **соорудить**: построить, сделать.
- **бритый**: без волос: волосы срезаны бритвой.
- **изуродовать**: сильно испортить лицо или тело.
- **лопата**: инструмент, которым копают землю.
- **каменщик**: рабочий, который строит из камня и кирпича.
- **укутывать**: тепло закрывать со всех сторон.
- **расспрашивать**: задавать много вопросов.
- **превосходительство**: «ваше превосходительство»: вежливое обращение к генералу.
- **недоверчиво**: так, как будто не веришь.
- **бездельник**: человек, который ничего не делает; здесь: негодяй.
- **хозяйничать**: делать в доме все, что нужно, как хозяин.
- **румяный**: с красными, здоровыми щеками.
- **конник**: воин на лошади.
- **полсотни**: пятьдесят.
- **инвалид**: старый солдат, который служит в крепости.
- **ров, вал**: глубокая яма вокруг крепости и высокая земляная стена.
- **глазетовый кафтан**: старинная длинная одежда из блестящей ткани с золотыми или серебряными нитями.
- **кум**: крестный отец ребенка по отношению к его родителям; также друг.
- **прапорщик**: младший офицерский чин.
- **коллежский советник**: гражданский чин.
- **молокосос**: грубое слово: слишком молодой, неопытный человек.
- **двигайтесь подкупательно**: шутка чиновника: действуйте подкупом, давайте врагам деньги.
- **атаман**: главный начальник у казаков или разбойников.
- **государи мои**: старое обращение: господа.
- **ядро**: тяжелый железный шар, которым стреляет пушка.
- **вылазка**: когда защитники выходят из крепости и нападают.
- **сикурс**: военная помощь.
- **очистить крепость**: освободить ее от врагов.
- **пенковая трубка**: дорогая курительная трубка из светлого мягкого камня.
- **Schelm**: немецкое слово: негодяй, плут.
- **парапет**: невысокая стенка наверху вала.
- **взять терпение**: так генерал говорит «потерпеть».
- **майстерица**: так генерал с акцентом говорит «мастерица».
- **перебивать**: начинать говорить, когда другой еще не закончил.
- **поучительный**: такой, который учит, как надо жить и поступать.
- **сметливый**: быстро понимает, что к чему; сообразительный.
- **обученный**: такой, которого научили; обученные войска — солдаты, которые умеют воевать.
- **недружелюбно**: не по-дружески, без доброго чувства.
- **необдуманность**: когда человек делает что-то, не подумав.
- **вполголоса**: тихо, не в полный голос.
- **цепи**: железные кольца, соединенные вместе; ими сковывают руки и ноги пленника.
- **ненадежный**: такой, на который нельзя положиться.
- **вытряхнуть**: трясти, чтобы высыпать что-нибудь.
- **набивать трубку**: класть в трубку табак.
- **самолюбие**: любовь к себе, гордость.
- **перешептываться**: тихо говорить друг с другом шепотом.

## Глава XI. Мятежная слобода

В ту пору лев был сыт, хоть с роду он свиреп. «Зачем пожаловать изволил в мой вертеп?» — Спросил он ласково.

**А. Сумароков**

Я ушел от генерала и поспешил к себе на квартиру. Савельич встретил меня, как обычно, уговорами. «Охота тебе, сударь, связываться с пьяными разбойниками! Боярское ли это дело? Не дай бог, ни за что пропадешь. И добро бы уж ходил ты на турку или на шведа, а то грех и сказать на кого».

Я перебил его и спросил, сколько у меня всего денег. «Хватит с тебя, — ответил он с довольным видом. — Мошенники там как ни шарили, а я все-таки успел спрятать». И с этими словами он вынул из кармана длинный вязаный кошелек, полный серебра. «Ну, Савельич, — сказал я ему, — отдай мне теперь половину, а остальное возьми себе. Я еду в Белогорскую крепость».

— Батюшка Петр Андреич! — сказал добрый дядька дрожащим голосом. — Побойся бога! Как можно пускаться в дорогу в такое время? Сейчас от разбойников нигде нет проезда! Пожалей хоть своих родителей, если себя не жалеешь. Куда тебе ехать? Зачем? Подожди немножко: войска придут и переловят мошенников. Тогда поезжай себе хоть на все четыре стороны.

Но я уже твердо решил.

— Поздно рассуждать, — ответил я старику. — Я должен ехать, я не могу не ехать. Не горюй, Савельич: бог милостив; может быть, увидимся! Смотри же, не стесняйся и не жалей денег. Покупай, что тебе будет нужно, хоть втрое дороже. Эти деньги я тебе дарю. Если через три дня я не вернусь…

— Что ты это, сударь? — перебил меня Савельич. — Чтобы я отпустил тебя одного! Да об этом и во сне не проси. Если ты уж решил ехать, то я хоть пешком, а пойду за тобой. Я тебя не брошу. Чтобы я стал без тебя сидеть за каменной стеной! Да разве я с ума сошел? Воля твоя, сударь, а я от тебя не отстану.

Я знал, что спорить с Савельичем бесполезно, и позволил ему собираться в дорогу. Через полчаса я сел на своего хорошего коня, а Савельич — на худую и хромую клячу. Ее отдал ему даром один горожанин, потому что ему больше нечем было ее кормить. Мы подъехали к городским воротам. Часовые нас пропустили, и мы выехали из Оренбурга.

Начинало темнеть. Мой путь шел мимо Бердской слободы, где был лагерь Пугачева. Прямую дорогу занесло снегом. Но по всей степи были видны конские следы, и каждый день появлялись новые. Я ехал крупной рысью. Савельич едва поспевал за мной издали и все время кричал: «Потише, сударь, ради бога, потише. Моя проклятая клячонка не успевает за твоим длинноногим бесом. Куда ты спешишь? Добро бы на пир, а то, того и гляди, под обух… Петр Андреич… батюшка Петр Андреич!.. Не погуби!.. Господи владыко, пропадет барское дитя!»

Скоро засверкали огни Берды. Мы подъехали к оврагам, которые защищали слободу, как природные укрепления. Савельич не отставал от меня и все время жалобно меня умолял. Я надеялся спокойно объехать слободу. Но вдруг в сумерках прямо перед собой я увидел человек пять мужиков с дубинами. Это был передовой караул пугачевского лагеря. Нас окликнули. Я не знал пароля и хотел молча проехать мимо. Но они сразу окружили меня, и один из них схватил мою лошадь за узду. Я выхватил саблю и ударил мужика по голове. Шапка спасла его, но он зашатался и выпустил узду. Остальные растерялись и отбежали. Я воспользовался этой минутой, пришпорил лошадь и поскакал.

Темнота наступающей ночи могла спасти меня от всякой опасности. Но вдруг я оглянулся и увидел, что Савельича со мной нет. Бедный старик на своей хромой лошади не смог ускакать от разбойников. Что было делать? Я подождал его несколько минут и убедился, что его задержали. Тогда я повернул лошадь и поехал его выручать.

Когда я подъезжал к оврагу, я услышал издали шум, крики и голос моего Савельича. Я поехал быстрее и скоро снова оказался среди караульных мужиков. Это были те же люди, которые остановили меня несколько минут назад. Савельич был у них. Они стащили старика с его клячи и собирались его связать. Мой приезд их обрадовал. Они с криком бросились на меня и мигом стащили с лошади. Один из них, видимо главный, объявил нам, что сейчас поведет нас к государю. «А наш батюшка, — прибавил он, — волен приказать: сейчас ли вас повесить или дождаться света божьего». Я не сопротивлялся. Савельич последовал моему примеру, и караульные с торжеством повели нас.

Мы перебрались через овраг и вошли в слободу. Во всех избах горели огни. Везде слышались шум и крики. На улице я встретил много народу. Но в темноте никто нас не заметил и не узнал во мне оренбургского офицера. Нас привели прямо к избе, которая стояла на углу перекрестка. У ворот стояли несколько винных бочек и две пушки. «Вот и дворец, — сказал один из мужиков. — Сейчас о вас доложим». Он вошел в избу. Я взглянул на Савельича. Старик крестился и про себя читал молитву. Я долго ждал. Наконец мужик вернулся и сказал мне: «Иди: наш батюшка велел впустить офицера».

Я вошел в избу, или во дворец, как называли ее мужики. Ее освещали две сальные свечи, а стены были оклеены золотой бумагой. Но все остальное было как в обыкновенной избе: лавки, стол, рукомойник на веревочке, полотенце на гвозде, ухват в углу и широкий шесток, на котором стояли горшки. Пугачев сидел под иконами, в красном кафтане и в высокой шапке. Он важно держал руки в боки. Около него стояли несколько его главных товарищей. Они делали вид, что очень покорны и почтительны. Было видно, что весть о приезде офицера из Оренбурга вызвала у бунтовщиков сильное любопытство. И было видно, что они приготовились встретить меня торжественно. Пугачев узнал меня с первого взгляда. Его поддельная важность вдруг исчезла. «А, ваше благородие! — живо сказал он мне. — Как поживаешь? Зачем тебя бог принес?» Я ответил, что ехал по своему делу и что его люди меня остановили. «А по какому делу?» — спросил он меня. Я не знал, что ответить. Пугачев подумал, что я не хочу объяснять при свидетелях. Он повернулся к товарищам и велел им выйти. Все послушались, кроме двух, которые не сдвинулись с места. «Говори смело при них, — сказал мне Пугачев, — от них я ничего не скрываю». Я искоса взглянул на этих доверенных людей самозванца. Один из них был хилый сгорбленный старичок с седой бородкой. В нем не было ничего особенного, кроме голубой ленты, надетой через плечо поверх серого армяка. Но его товарища я никогда не забуду. Он был высокого роста, полный и широкоплечий. Мне показалось, что ему лет сорок пять. У него были густая рыжая борода и серые сверкающие глаза. Нос у него был без ноздрей, а на лбу и на щеках были красноватые пятна. Из-за всего этого его широкое рябое лицо имело странное выражение, которое трудно описать. Он был в красной рубахе, в киргизском халате и в казацких шароварах. Первый (как я узнал потом) был беглый капрал Белобородов. Второй был Афанасий Соколов, по прозвищу Хлопуша. Это был ссыльный преступник, который три раза бежал из сибирских рудников. Мои мысли были заняты только одним. И все-таки общество, в котором я так неожиданно оказался, сильно занимало мое воображение. Но Пугачев вернул меня к делу своим вопросом: «Говори: по какому же делу ты выехал из Оренбурга?»

Странная мысль пришла мне в голову. Мне показалось, что провидение второй раз привело меня к Пугачеву и давало мне случай исполнить мое намерение. Я решил воспользоваться этим случаем. Я не успел обдумать то, на что решался, и ответил на вопрос Пугачева:

— Я ехал в Белогорскую крепость, чтобы спасти сироту, которую там обижают.

Глаза у Пугачева засверкали. «Кто из моих людей смеет обижать сироту? — закричал он. — Будь он хоть семи пядей во лбу, а от моего суда не уйдет. Говори: кто виноватый?»

— Швабрин виноватый, — ответил я. — Он держит в неволе ту девушку, которую ты видел больной у попадьи. Он хочет насильно на ней жениться.

— Я проучу Швабрина, — грозно сказал Пугачев. — Он узнает, каково у меня своевольничать и обижать народ. Я его повешу.

— Позволь слово сказать, — хриплым голосом сказал Хлопуша. — Ты поторопился назначить Швабрина комендантом крепости, а теперь торопишься его вешать. Ты уже обидел казаков, когда поставил над ними начальником дворянина. Так не пугай же дворян: не казни их по первой клевете.

— Нечего их ни жалеть, ни жаловать! — сказал старичок в голубой ленте. — Казнить Швабрина не беда. Но не худо и господина офицера допросить как следует: зачем он к нам пожаловал? Если он не признает тебя государем, так нечего ему у тебя и справедливости искать. А если признает, то почему он до сегодняшнего дня сидел в Оренбурге с твоими врагами? Не прикажешь ли отвести его в приказную избу и зажечь там огонек? Мне кажется, что его милость подослан к нам от оренбургских командиров.

Рассуждения старого злодея показались мне довольно убедительными. Я подумал, в чьих руках нахожусь, и по всему моему телу пробежал мороз. Пугачев заметил мое смущение. «Ась, ваше благородие? — сказал он мне и подмигнул. — Мой фельдмаршал, кажется, говорит дело. Как ты думаешь?»

Насмешка Пугачева вернула мне бодрость. Я спокойно ответил, что нахожусь в его власти и что он волен делать со мной все, что захочет.

— Добро, — сказал Пугачев. — Теперь скажи, в каком состоянии ваш город.

— Слава богу, — ответил я, — все благополучно.

— Благополучно? — повторил Пугачев. — А народ умирает с голоду!

Самозванец говорил правду. Но я дал присягу и поэтому стал уверять его, что все это пустые слухи. Я сказал, что в Оренбурге хватает всяких запасов.

— Ты видишь, — подхватил старичок, — что он тебе прямо в глаза врет. Все беглецы в один голос говорят, что в Оренбурге голод и мор. Там едят мертвечину, и то за счастье считают. А его милость уверяет, что всего хватает. Если ты хочешь повесить Швабрина, то на той же виселице повесь и этого молодца, чтобы никому не было завидно.

Слова проклятого старика, казалось, поколебали Пугачева. К счастью, Хлопуша стал спорить со своим товарищем.

— Полно, Наумыч, — сказал он ему. — Тебе бы только душить да резать. Какой ты богатырь? Посмотреть на тебя, так душа еле в теле держится. Сам уже в могилу смотришь, а других губишь. Разве мало крови на твоей совести?

— Да ты что за святой? — возразил Белобородов. — У тебя-то откуда жалость взялась?

— Конечно, — ответил Хлопуша, — и я грешен. И эта рука (тут он сжал свой костлявый кулак, засучил рукав и открыл волосатую руку), и эта рука виновата в пролитой христианской крови. Но я губил врага, а не гостя. Губил на открытой дороге да в темном лесу, а не дома, сидя за печкой. Кистенем и обухом, а не бабьей клеветой.

Старик отвернулся и проворчал: «Рваные ноздри!»…

— Что ты там шепчешь, старый хрыч? — закричал Хлопуша. — Я тебе дам рваные ноздри! Погоди, придет и твое время. Бог даст, и ты щипцов понюхаешь… А пока смотри, чтобы я тебе бороденку не вырвал!

— Господа енаралы! — важно объявил Пугачев. — Хватит вам ссориться. Не беда, если бы и все оренбургские собаки дрыгали ногами под одной перекладиной. Беда, если наши кобели между собой перегрызутся. Ну, помиритесь.

Хлопуша и Белобородов не сказали ни слова и мрачно смотрели друг на друга. Я понял, что нужно переменить разговор, потому что он мог кончиться для меня очень плохо. Я повернулся к Пугачеву и весело сказал ему: «Ах! Я ведь и забыл поблагодарить тебя за лошадь и за тулуп. Без тебя я не добрался бы до города и замерз бы на дороге».

Моя хитрость удалась. Пугачев развеселился. «Долг платежом красен, — сказал он, подмигивая и прищуриваясь. — Расскажи-ка мне теперь, какое тебе дело до той девушки, которую обижает Швабрин? Уж не зазноба ли сердцу молодецкому? А?»

— Она моя невеста, — ответил я Пугачеву.

Я видел, что его настроение переменилось в мою пользу, и не считал нужным скрывать правду.

— Твоя невеста! — закричал Пугачев. — Что же ты раньше не сказал? Да мы тебя женим и на твоей свадьбе попируем! — Потом он повернулся к Белобородову: — Слушай, фельдмаршал! Мы с его благородием старые приятели. Сядем-ка да поужинаем; утро вечера мудренее. Завтра посмотрим, что с ним сделаем.

Я был бы рад отказаться от этой чести, но делать было нечего. Две молодые казачки, дочери хозяина избы, накрыли стол белой скатертью. Они принесли хлеба, ухи и несколько больших бутылей с вином и пивом. И я второй раз оказался за одним столом с Пугачевым и его страшными товарищами.

Пьяный пир, который я невольно видел, продолжался до глубокой ночи. Наконец хмель начал одолевать гостей. Пугачев задремал, сидя на своем месте. Его товарищи встали и дали мне знак оставить его. Я вышел вместе с ними. По приказу Хлопуши караульный отвел меня в приказную избу. Там я нашел и Савельича, и нас заперли вместе. Дядька был так поражен всем, что происходило, что ни о чем меня не спросил. Он лег в темноте и долго вздыхал и охал. Наконец он захрапел. А я погрузился в размышления, и они всю ночь ни на минуту не дали мне задремать.

Утром за мной пришли от имени Пугачева. Я пошел к нему. У его ворот стояла кибитка, запряженная тройкой татарских лошадей. На улице толпился народ. В сенях я встретил Пугачева. Он был одет по-дорожному, в шубе и в киргизской шапке. Вчерашние собеседники окружали его и делали вид, что очень покорны и услужливы. Это сильно противоречило всему, что я видел накануне. Пугачев весело поздоровался со мной и велел мне сесть с ним в кибитку.

Мы сели. «В Белогорскую крепость!» — сказал Пугачев широкоплечему татарину, который стоя правил тройкой. Сердце мое сильно забилось. Лошади тронулись, колокольчик зазвенел, кибитка полетела…

«Стой! стой!» — раздался очень знакомый мне голос, и я увидел Савельича, который бежал нам навстречу. Пугачев велел остановиться. «Батюшка Петр Андреич! — кричал дядька. — Не бросай меня на старости лет среди этих мошен…» — «А, старый хрыч! — сказал ему Пугачев. — Опять бог дал свидеться. Ну, садись на облучок».

— Спасибо, государь, спасибо, отец родной! — говорил Савельич, усаживаясь. — Дай бог тебе сто лет здравствовать за то, что ты меня, старика, приютил и успокоил. Век буду за тебя бога молить, а о заячьем тулупе уж и вспоминать не стану.

Этот заячий тулуп мог в конце концов всерьез рассердить Пугачева. К счастью, самозванец или не расслышал, или не обратил внимания на этот неуместный намек. Лошади поскакали. Люди на улице останавливались и кланялись в пояс. Пугачев кивал головой на обе стороны. Через минуту мы выехали из слободы и помчались по гладкой дороге.

Легко представить себе, что я чувствовал в эту минуту. Через несколько часов я должен был увидеть ту, которую уже считал для себя потерянной. Я представлял себе минуту нашей встречи… Я думал также о человеке, в чьих руках была моя судьба. По странному стечению обстоятельств он был таинственно связан со мной. Я вспоминал о его необдуманной жестокости, о его кровожадных привычках. А ведь именно он вызвался спасти мою милую! Пугачев не знал, что она дочь капитана Миронова. Озлобленный Швабрин мог все ему открыть. Пугачев мог узнать правду и другим путем… Что тогда будет с Марьей Ивановной? Холод пробегал по моему телу, и волосы вставали дыбом…

Вдруг Пугачев прервал мои размышления и спросил меня:

— О чем, ваше благородие, изволил задуматься?

— Как не задуматься, — ответил я ему. — Я офицер и дворянин. Еще вчера я дрался против тебя, а сегодня еду с тобой в одной кибитке. И счастье всей моей жизни зависит от тебя.

— Что ж? — спросил Пугачев. — Страшно тебе?

Я ответил, что он уже однажды помиловал меня. Поэтому я надеялся не только на его пощаду, но даже и на помощь.

— И ты прав, ей-богу прав! — сказал самозванец. — Ты видел, что мои ребята смотрели на тебя косо. А старик и сегодня настаивал, что ты шпион и что тебя надо пытать и повесить. Но я не согласился, — прибавил он и понизил голос, чтобы Савельич и татарин не могли его услышать, — потому что помню твой стакан вина и заячий тулуп. Ты видишь, что я еще не такой кровопийца, как говорит обо мне ваша братия.

Я вспомнил взятие Белогорской крепости. Но я не счел нужным с ним спорить и не ответил ни слова.

— Что говорят обо мне в Оренбурге? — спросил Пугачев, немного помолчав.

— Да говорят, что с тобой справиться трудновато. Нечего сказать: ты дал себя знать.

На лице самозванца было видно довольное самолюбие.

— Да! — весело сказал он. — Я воюю хоть куда. Знают ли у вас в Оренбурге о сражении под Юзеевой? Сорок енаралов убито, четыре армии взято в полон. Как ты думаешь: мог бы прусский король со мной потягаться?

Хвастовство разбойника показалось мне забавным.

— А сам ты как думаешь? — сказал я ему. — Справился бы ты с Фридериком?

— С Федор Федоровичем? А как же нет? С вашими енаралами я ведь справляюсь, а они его били. До сих пор мое оружие было счастливо. Дай срок, то ли еще будет, когда пойду на Москву.

— А ты думаешь идти на Москву?

Самозванец немного задумался и сказал вполголоса:

— Бог знает. Улица моя тесна; воли мне мало. Мои ребята умничают. Они воры. Мне надо держать ухо востро. При первой неудаче они свою шею выкупят моей головой.

— То-то! — сказал я Пугачеву. — Не лучше ли тебе самому заранее уйти от них и попросить милости у государыни?

Пугачев горько усмехнулся.

— Нет, — ответил он, — поздно мне каяться. Для меня не будет помилования. Буду продолжать, как начал. Кто знает? Авось и удастся! Гришка Отрепьев ведь поцарствовал же над Москвой.

— А знаешь ты, чем он кончил? Его выбросили из окна, зарезали, сожгли, зарядили его пеплом пушку и выстрелили!

— Слушай, — сказал Пугачев с каким-то диким вдохновением. — Расскажу тебе сказку. Ее мне рассказывала в детстве старая калмычка. Однажды орел спросил у ворона: скажи, ворон-птица, отчего ты живешь на белом свете триста лет, а я всего-навсего только тридцать три года? — Оттого, батюшка, ответил ему ворон, что ты пьешь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной. Орел подумал: давай попробуем и мы питаться тем же. Хорошо. Полетели орел да ворон. Вот увидели они мертвую лошадь, спустились и сели. Ворон стал клевать да похваливать. Орел клюнул раз, клюнул другой, махнул крылом и сказал ворону: нет, брат ворон; чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что бог даст! — Какова калмыцкая сказка?

— Затейливая, — ответил я ему. — Но жить убийством и разбоем, по-моему, и значит клевать мертвечину.

Пугачев посмотрел на меня с удивлением и ничего не ответил. Мы оба замолчали, и каждый думал о своем. Татарин затянул грустную песню. Савельич дремал и качался на облучке. Кибитка летела по гладкой зимней дороге… Вдруг я увидел деревушку на крутом берегу Яика, с частоколом и с колокольней. Через четверть часа мы въехали в Белогорскую крепость.

### Glossary

- **с роду свиреп**: от рождения злой и жестокий.
- **вертеп**: пещера; здесь: логово, место, где прячутся разбойники.
- **сыт**: (сытый) уже наелся, не голоден.
- **уговоры**: слова, которыми просят человека что-то сделать или не делать.
- **разбойник**: человек, который нападает на людей и грабит их.
- **пропасть**: здесь: погибнуть.
- **вязаный**: сделанный спицами или крючком из ниток или шерсти.
- **дрожащий**: такой, который дрожит; дрожащий голос — голос от страха или волнения.
- **переловить**: поймать всех.
- **засверкать**: начать ярко светить, блестеть.
- **изба**: деревянный крестьянский дом.
- **самозванец**: человек, который выдает себя за другого (здесь за царя).
- **клевать, клюнуть**: есть, хватая клювом (о птице).
- **слобода**: большое село; Бердская слобода — лагерь Пугачева.
- **Боярское ли это дело?**: разве это дело для барина, для дворянина?
- **добро бы**: хорошо бы еще, если бы.
- **кляча, клячонка**: старая плохая лошадь.
- **рысь**: быстрый шаг лошади, между шагом и галопом.
- **под обух**: на смерть (обух — тупая сторона топора).
- **узда**: ремни на голове лошади, ими управляют лошадью.
- **караул**: люди, которые охраняют место; часовые.
- **сальная свеча**: простая дешевая свеча из жира.
- **ухват, шесток**: ухват — палка с железной рогаткой, чтобы ставить горшки в печь; шесток — площадка перед печью.
- **держать руки в боки**: стоять или сидеть, уперев руки в бока; важная поза.
- **армяк**: простая крестьянская верхняя одежда.
- **рябой**: с маленькими ямками на лице после болезни.
- **шаровары**: широкие штаны.
- **ссыльный, рудники**: ссыльный — преступник, которого наказали и отправили далеко; рудники — места, где под землей добывают металл.
- **провидение**: божья воля, судьба.
- **семи пядей во лбу**: очень умный.
- **ни жалеть, ни жаловать**: ни жалеть, ни делать им добро.
- **приказная изба**: изба, где вели дела, допрашивали и держали арестованных.
- **зажечь огонек**: здесь: пытать огнем.
- **фельдмаршал**: самый высокий военный чин; так Пугачев называет Белобородова.
- **мор**: когда от голода или болезни умирает много людей.
- **мертвечина, падаль**: мясо мертвых животных.
- **кистень**: тяжелое оружие на ремне.
- **рваные ноздри, щипцы**: палач рвал преступнику ноздри щипцами; это знак преступника.
- **енаралы**: так Пугачев говорит «генералы».
- **перекладина**: здесь: виселица.
- **зазноба**: любимая девушка.
- **уха**: суп из рыбы.
- **облучок**: место ямщика впереди повозки.
- **ваша братия**: люди вашего круга, такие, как вы.
- **в полон**: старое слово: в плен.
- **Улица моя тесна; воли мне мало**: у меня мало свободы, я не могу делать, что хочу.
- **держать ухо востро**: быть очень осторожным.
- **затейливый**: интересный, хитро придуманный.
- **поспевать**: успевать, не отставать.
- **объехать**: проехать вокруг чего-нибудь, мимо, не заезжая внутрь.
- **дубина**: большая толстая палка.
- **пугачевский**: такой, который принадлежит Пугачеву.
- **окликнуть**: громко позвать, крикнуть кому-нибудь.
- **выхватить**: быстро вынуть или вырвать.
- **зашататься**: начать качаться, едва стоять на ногах.
- **отбежать**: бегом отойти в сторону.
- **пришпорить**: ударить лошадь шпорами, чтобы она бежала быстрее.
- **поскакать**: поехать на лошади очень быстро.
- **оглянуться**: повернуть голову, чтобы посмотреть назад.

## Глава XII. Сирота

Как у нашей у яблоньки Ни верхушки нет, ни отросточек; Как у нашей у княгинюшки Ни отца нету, ни матери. Снарядить-то ее некому, Благословить-то ее некому.

*Свадебная песня*

Кибитка подъехала к крыльцу комендантского дома. Люди узнали колокольчик Пугачева и толпой бежали за нами. Швабрин встретил самозванца на крыльце. Он был одет как казак и отрастил себе бороду. Изменник помог Пугачеву вылезти из кибитки. При этом он низкими, льстивыми словами показывал свою радость и усердие. Увидев меня, он смутился. Но скоро он пришел в себя, протянул мне руку и сказал: «И ты наш? Давно бы так!» Я отвернулся от него и ничего не ответил.

Сердце мое заболело, когда мы оказались в давно знакомой комнате. На стене еще висел диплом покойного коменданта. Он висел там как печальная эпитафия прошедшему времени. Пугачев сел на тот самый диван, на котором раньше часто дремал Иван Кузмич. Он засыпал здесь под ворчание своей жены. Швабрин сам подал Пугачеву водки. Пугачев выпил рюмку и сказал ему, показав на меня: «Угости и его благородие». Швабрин подошел ко мне со своим подносом, но я второй раз отвернулся от него. Он казался сам не свой. Обычно он был сообразителен и, конечно, догадался, что Пугачев им недоволен. Он боялся Пугачева, а на меня смотрел с недоверием. Пугачев расспросил его о положении крепости, о слухах про вражеские войска и о других таких вещах. И вдруг он неожиданно спросил:

— Скажи, братец, какую девушку ты держишь у себя под караулом? Покажи-ка мне ее.

Швабрин побледнел как мертвый.

— Государь, — сказал он дрожащим голосом… — Государь, она не под караулом… она больна… она лежит в светлице.

— Веди же меня к ней, — сказал самозванец и встал с места.

Отказаться было невозможно. Швабрин повел Пугачева в светлицу Марьи Ивановны. Я пошел за ними.

Швабрин остановился на лестнице.

— Государь! — сказал он. — Вы можете требовать от меня все, что вам угодно. Но не приказывайте чужому человеку входить в спальню к моей жене.

Я задрожал.

— Так ты женат! — сказал я Швабрину. Я был готов разорвать его на куски.

— Тише! — перебил меня Пугачев. — Это мое дело. А ты, — продолжал он, повернувшись к Швабрину, — не хитри и не ломайся. Жена она тебе или не жена, а я веду к ней кого хочу. Ваше благородие, иди за мной.

У дверей светлицы Швабрин опять остановился и сказал прерывающимся голосом:

— Государь, предупреждаю вас: она в белой горячке. Уже третий день она бредит без остановки.

— Открывай! — сказал Пугачев.

Швабрин стал искать у себя в карманах и сказал, что не взял с собой ключа. Пугачев толкнул дверь ногой. Замок отскочил, дверь открылась, и мы вошли.

Я посмотрел и замер. На полу сидела Марья Ивановна в рваном крестьянском платье. Она была бледная, худая, с растрепанными волосами. Перед ней стоял кувшин воды, накрытый куском хлеба. Увидев меня, она вздрогнула и закричала. Что тогда со мной было — не помню.

Пугачев посмотрел на Швабрина и с горькой усмешкой сказал:

— Хорош у тебя лазарет! — Потом он подошел к Марье Ивановне. — Скажи мне, голубушка, за что тебя наказывает муж? В чем ты перед ним виновата?

— Мой муж! — повторила она. — Он мне не муж. Я никогда не буду его женой! Я лучше решила умереть. И я умру, если меня не спасут.

Пугачев грозно посмотрел на Швабрина.

— И ты посмел меня обманывать! — сказал он ему. — Знаешь ли ты, бездельник, чего ты заслуживаешь?

Швабрин упал на колени… В эту минуту презрение заглушило во мне всю ненависть и весь гнев. С отвращением я смотрел на дворянина, который валялся в ногах у беглого казака. Пугачев смягчился.

— На этот раз я тебя милую, — сказал он Швабрину. — Но знай: при первой же вине я вспомню тебе и эту.

Потом он повернулся к Марье Ивановне и ласково сказал ей:

— Выходи, красная девица. Я даю тебе свободу. Я государь.

Марья Ивановна быстро взглянула на него. Она догадалась, что перед ней убийца ее родителей. Она закрыла лицо обеими руками и упала без чувств. Я бросился к ней. Но в эту минуту в комнату очень смело протиснулась моя старая знакомая Палаша. Она стала ухаживать за своей барышней. Пугачев вышел из светлицы, и мы трое спустились в гостиную.

— Ну что, ваше благородие? — со смехом сказал Пугачев. — Спасли красную девицу! Как ты думаешь, не послать ли за попом? Не заставить ли его обвенчать племянницу? Я, пожалуй, буду посажёным отцом, а Швабрин дружкой. Погуляем, выпьем — и ворота запрем!

Чего я боялся, то и случилось. Швабрин услышал предложение Пугачева и вышел из себя.

— Государь! — закричал он в бешенстве. — Я виноват, я вам солгал. Но и Гринев вас обманывает. Эта девушка не племянница здешнего попа. Она дочь Ивана Миронова, которого казнили, когда брали здешнюю крепость.

Пугачев устремил на меня свои огненные глаза.

— Это что еще? — спросил он меня с недоумением.

— Швабрин сказал тебе правду, — твердо ответил я.

— Ты мне этого не сказал, — заметил Пугачев. Лицо его потемнело.

— Рассуди сам, — ответил я ему. — Разве можно было при твоих людях объявить, что дочь Миронова жива? Да они бы ее загрызли. Ничто бы ее не спасло!

— И то правда, — сказал Пугачев со смехом. — Мои пьяницы не пожалели бы бедную девушку. Хорошо сделала кумушка-попадья, что обманула их.

— Послушай, — продолжал я. Я видел, что он в добром настроении. — Как тебя назвать, я не знаю, да и знать не хочу… Но бог видит: я был бы рад заплатить жизнью за то, что ты для меня сделал. Только не требуй того, что против моей чести и христианской совести. Ты мой благодетель. Закончи так, как начал. Отпусти меня с бедной сиротой туда, куда нам бог укажет путь. А мы, где бы ты ни был и что бы с тобой ни случилось, будем молиться за тебя. Каждый день мы будем молить бога о спасении твоей грешной души…

Казалось, суровая душа Пугачева была тронута. «Так и быть, пусть будет по-твоему! — сказал он. — Казнить так казнить, жаловать так жаловать: такой у меня обычай. Возьми себе свою красавицу. Вези ее куда хочешь, и дай вам бог любовь да совет!»

Тут он повернулся к Швабрину. Он велел ему выдать мне пропуск через все заставы и крепости, которые были в его власти. Швабрин был совсем уничтожен и стоял как каменный. Пугачев пошел осматривать крепость. Швабрин пошел с ним. А я остался, потому что сказал, что мне надо готовиться к отъезду.

Я побежал в светлицу. Двери были заперты. Я постучал. «Кто там?» — спросила Палаша. Я назвал себя. Из-за дверей послышался милый голосок Марьи Ивановны: «Подождите, Петр Андреич. Я переодеваюсь. Идите к Акулине Памфиловне: я сейчас тоже туда приду».

Я послушался и пошел в дом отца Герасима. И он, и попадья выбежали мне навстречу. Савельич уже предупредил их. «Здравствуйте, Петр Андреич, — говорила попадья. — Привел бог опять увидеться. Как поживаете? А мы-то про вас каждый день вспоминали. А Марья-то Ивановна, моя голубушка, сколько натерпелась без вас!.. Да скажите, мой отец, как это вы с Пугачевым-то поладили? Как это он вас не укокошил? Ну, спасибо злодею и за это». — «Полно, старуха, — перебил ее отец Герасим. — Не все то ври, что знаешь. Несть спасения во многом глаголании. Батюшка Петр Андреич! Входите, милости просим. Давно, давно мы не виделись».

Попадья стала угощать меня тем, что было в доме. А сама все время говорила без остановки. Она рассказала мне, как Швабрин заставил их отдать ему Марью Ивановну. Как Марья Ивановна плакала и не хотела с ними расставаться. Как Марья Ивановна все время держала с ней связь через Палашку. Палашка — девка бойкая, она даже урядника заставляет плясать по своей дудке. Как она, попадья, посоветовала Марье Ивановне написать мне письмо, и все остальное. Я, в свою очередь, коротко рассказал ей свою историю. Поп и попадья перекрестились, когда услышали, что Пугачев знает об их обмане. «С нами сила крестная! — говорила Акулина Памфиловна. — Пронеси, господи, тучу мимо. Ай да Алексей Иваныч! Нечего сказать: хорош гусь!» В эту самую минуту дверь открылась, и вошла Марья Ивановна. На ее бледном лице была улыбка. Она сняла свое крестьянское платье и была одета, как раньше, просто и мило.

Я схватил ее руку и долго не мог сказать ни слова. Мы оба молчали, потому что наши сердца были слишком полны. Хозяева почувствовали, что нам было не до них, и оставили нас. Мы остались одни. Все было забыто. Мы говорили и не могли наговориться. Марья Ивановна рассказала мне все, что случилось с ней с самого взятия крепости. Она описала мне весь ужас своего положения. Она рассказала обо всех испытаниях, которые устраивал ей подлый Швабрин. Мы вспомнили и прежнее счастливое время… Мы оба плакали… Наконец я стал объяснять ей мои планы. Оставаться в крепости ей было невозможно: крепость была во власти Пугачева, а управлял ею Швабрин. Нельзя было думать и об Оренбурге, где люди терпели все беды осады. У нее не было на свете ни одного родного человека. Я предложил ей ехать в деревню к моим родителям. Сначала она сомневалась. Она знала, что мой отец плохо к ней относится, и это ее пугало. Я ее успокоил. Я знал, что отец примет ее с радостью. Он посчитает это счастьем и своим долгом: ведь она дочь заслуженного воина, который погиб за отечество. «Милая Марья Ивановна! — сказал я наконец. — Я считаю тебя своей женой. Удивительные события соединили нас навсегда. Ничто на свете не может нас разлучить». Марья Ивановна выслушала меня просто. Она не притворялась стыдливой и не придумывала хитрых отговорок. Она чувствовала, что ее судьба соединена с моей. Но она повторила, что станет моей женой только с согласия моих родителей. Я и не спорил с ней. Мы поцеловались горячо, искренне — и так все было между нами решено.

Через час урядник принес мне пропуск. Под ним стояла подпись Пугачева — неловкие каракули. Урядник позвал меня к Пугачеву от его имени. Я нашел Пугачева готовым ехать в дорогу. Не могу объяснить, что я чувствовал, когда расставался с этим ужасным человеком. Он был извергом и злодеем для всех, кроме одного меня. Зачем скрывать правду? В эту минуту меня тянуло к нему сильное сочувствие. Я горячо хотел вырвать его из толпы злодеев, которыми он командовал. Я хотел спасти его голову, пока еще было время. Но Швабрин и народ, который толпился около нас, помешали мне. Я не смог сказать ему всего, чем было полно мое сердце.

Мы расстались дружески. Пугачев увидел в толпе Акулину Памфиловну. Он погрозил ей пальцем и многозначительно подмигнул. Потом он сел в кибитку и велел ехать в Берду. Когда лошади тронулись, он еще раз высунулся из кибитки и закричал мне: «Прощай, ваше благородие! Авось увидимся когда-нибудь». Мы действительно с ним увиделись, но в каких обстоятельствах!..

Пугачев уехал. Я долго смотрел на белую степь, по которой неслась его тройка. Народ разошелся. Швабрин исчез. Я вернулся в дом священника. Все было готово к нашему отъезду. Я не хотел больше медлить. Все наши вещи уложили в старую повозку коменданта. Ямщики быстро запрягли лошадей. Марья Ивановна пошла проститься с могилами своих родителей. Их похоронили за церковью. Я хотел ее проводить, но она попросила оставить ее одну. Через несколько минут она вернулась. Она молча плакала тихими слезами. Повозку подали. Отец Герасим и его жена вышли на крыльцо. Мы сели в кибитку втроем: Марья Ивановна с Палашей и я. Савельич забрался на облучок. «Прощай, Марья Ивановна, моя голубушка! Прощайте, Петр Андреич, сокол наш ясный! — говорила добрая попадья. — Счастливого пути, и дай бог вам обоим счастья!» Мы поехали. У окна комендантского дома я увидел Швабрина. Он стоял там, и на его лице была мрачная злоба. Я не хотел торжествовать над уничтоженным врагом и посмотрел в другую сторону. Наконец мы выехали из ворот крепости и навсегда оставили Белогорскую крепость.

### Glossary

- **яблонька**: маленькая яблоня, дерево, на котором растут яблоки.
- **отросточек**: маленькая молодая веточка.
- **княгинюшка**: в свадебной песне так ласково называют невесту.
- **комендантский**: который принадлежит коменданту, начальнику крепости.
- **самозванец**: человек, который ложно называет себя другим человеком (здесь: царем).
- **отрастить бороду**: не брить бороду, и она стала длинной.
- **льстивый**: который говорит приятное, но неправду, чтобы понравиться.
- **смутиться**: почувствовать неловкость, стыд.
- **дремать**: спать неглубоко, чуть-чуть.
- **ворчание**: недовольные слова, которые говорят тихо и долго.
- **рюмка**: маленький стакан для водки или вина.
- **поднос**: плоская доска или тарелка, на которой носят еду и напитки.
- **сообразительный**: умный, который быстро все понимает.
- **расспросить**: задать много вопросов.
- **побледнеть**: стать бледным, белым в лице.
- **дрожащий**: который дрожит.
- **снарядить**: собрать, приготовить (здесь: невесту к свадьбе).
- **эпитафия**: надпись на могиле.
- **светлица**: светлая комната наверху дома.
- **белая горячка**: здесь: тяжелая болезнь с сильным жаром и бредом.
- **лазарет**: больница для солдат; Пугачев говорит это с насмешкой.
- **посажёный отец**: человек, который на свадьбе стоит вместо отца жениха или невесты.
- **дружка**: друг жениха, который помогает на свадьбе.
- **кумушка-попадья**: ласково о жене попа (Акулине Памфиловне).
- **благодетель**: человек, который сделал тебе много добра.
- **пропуск**: бумага, которая разрешает проехать.
- **укокошил**: грубое разговорное слово: убил.
- **Не все то ври, что знаешь**: не надо говорить все, что знаешь.
- **Несть спасения во многом глаголании**: старые церковные слова: тот, кто много говорит, не спасет свою душу.
- **плясать по своей дудке**: делать все так, как она хочет.
- **С нами сила крестная!**: так говорят, когда очень испугались.
- **хорош гусь**: так с насмешкой говорят о плохом, хитром человеке.
- **изверг**: очень жестокий человек.
- **каракули**: некрасивые, неровные буквы.
- **облучок**: место ямщика впереди повозки.
- **сокол наш ясный**: ласковые слова о хорошем молодом человеке.
- **приказывать**: давать приказ, говорить, что надо делать.
- **прерывающийся (голос)**: голос, который часто останавливается от страха или волнения.
- **отскочить**: быстро отлететь в сторону.
- **растрепанный**: неаккуратный, не причесанный (о волосах).
- **кувшин**: высокий сосуд для воды или молока.
- **накрытый**: закрытый чем-то сверху.
- **вздрогнуть**: быстро дернуться всем телом от страха или неожиданности.
- **протиснуться**: с трудом пройти между людьми или в узкое место.
- **обвенчать**: поженить в церкви.
- **солгать**: сказать неправду.
- **здешний**: который живет или находится здесь.
- **устремить (глаза)**: посмотреть прямо и пристально.
- **потемнеть**: стать темным; здесь: лицо стало мрачным, недовольным.
- **испытание**: трудное, тяжелое событие, которое надо пережить.

## Глава XIII. Арест

Не гневайтесь, сударь: по долгу моему Я должен сей же час отправить вас в тюрьму. — Извольте, я готов; но я в такой надежде, Что дело объяснить дозволите мне прежде.

*Княжнин*

Так неожиданно я снова был вместе с милой девушкой. А ведь еще утром я так мучительно беспокоился о ней! Я не верил сам себе. Мне казалось, что все, что со мной случилось, было пустым сном. Марья Ивановна задумчиво смотрела то на меня, то на дорогу. Казалось, она еще не успела опомниться и прийти в себя. Мы молчали. Наши сердца слишком устали. Незаметно, часа через два, мы оказались в ближней крепости. Она тоже была во власти Пугачева. Здесь мы поменяли лошадей. Их запрягали быстро. Бородатый казак, которого Пугачев сделал комендантом, торопливо нам услуживал. По этому я понял, что меня принимают как важного любимца при дворе. Так вышло из-за болтливости ямщика, который нас привез.

Мы поехали дальше. Стало темнеть. Мы подъезжали к городку. По словам бородатого коменданта, там стоял сильный отряд, который шел на соединение с самозванцем. Нас остановили караульные. На вопрос «Кто едет?» ямщик громко ответил: «Государев кум со своею хозяюшкою». Вдруг нас окружила толпа гусаров. Они ужасно ругались. «Выходи, бесов кум! — сказал мне усатый вахмистр. — Вот ужо тебе будет баня, и с твоею хозяюшкою!»

Я вышел из кибитки и потребовал, чтобы меня отвели к их начальнику. Солдаты увидели офицера и перестали ругаться. Вахмистр повел меня к майору. Савельич не отставал от меня и говорил про себя: «Вот тебе и государев кум! Из огня да в полымя… Господи владыко! Чем это все кончится?» Кибитка шагом поехала за нами.

Через пять минут мы пришли к домику, где ярко горел свет. Вахмистр оставил меня с караулом и пошел доложить обо мне. Он сразу вернулся и объявил мне, что его высокоблагородию некогда меня принять. Тот велел отвести меня в острог, а хозяюшку привести к нему.

— Что это значит? — закричал я в бешенстве. — Да разве он с ума сошел?

— Не могу знать, ваше благородие, — ответил вахмистр. — Только его высокоблагородие приказал ваше благородие отвести в острог. А ее благородие приказано привести к его высокоблагородию, ваше благородие!

Я бросился на крыльцо. Караульные и не думали меня удерживать. Я вбежал прямо в комнату, где человек шесть гусарских офицеров играли в банк. Карты сдавал майор. Как же я удивился, когда посмотрел на него! Я узнал Ивана Ивановича Зурина. Это он когда-то обыграл меня в симбирском трактире!

— Неужели? — закричал я. — Иван Иваныч! Это ты?

— Ба, ба, ба, Петр Андреич! Какими судьбами? Откуда ты? Здорово, брат. Не хочешь ли поставить карточку?

— Спасибо. Прикажи-ка лучше отвести мне квартиру.

— Какую тебе квартиру? Оставайся у меня.

— Не могу: я не один.

— Ну, веди сюда и товарища.

— Я не с товарищем; я… с дамой.

— С дамой! Где же ты ее подцепил? Эге, брат! — (При этих словах Зурин так выразительно засвистел, что все захохотали. А я совсем смутился.)

— Ну, — продолжал Зурин, — так и быть. Будет тебе квартира. А жаль… Мы бы погуляли по-старому… Эй! Малый! Да что же сюда не ведут кумушку-то Пугачева? Или она упрямится? Скажи ей, чтобы она не боялась. Барин, мол, прекрасный, ничем не обидит. Да хорошенько ее в шею.

— Что ты говоришь? — сказал я Зурину. — Какая кумушка Пугачева? Это дочь покойного капитана Миронова. Я вывез ее из плена. Теперь я провожаю ее до деревни моего отца и там ее оставлю.

— Как! Так это о тебе мне сейчас докладывали? Помилуй! Что же это значит?

— Потом все расскажу. А теперь, ради бога, успокой бедную девушку. Твои гусары ее напугали.

Зурин сразу отдал нужные приказы. Он сам вышел на улицу и извинился перед Марьей Ивановной за невольную ошибку. Он приказал вахмистру отвести ей лучшую квартиру в городе. А я остался ночевать у него.

Мы поужинали. Когда мы остались вдвоем, я рассказал ему о своих приключениях. Зурин слушал меня очень внимательно. Когда я кончил, он покачал головой и сказал: «Все это, брат, хорошо. Одно нехорошо: зачем тебя черт несет жениться? Я честный офицер и не стану тебя обманывать. Поверь мне: женитьба — блажь. Ну зачем тебе возиться с женой да нянчиться с детьми? Эй, плюнь. Послушай меня: развяжись ты с капитанской дочкой. Дорогу в Симбирск я очистил, она безопасна. Отправь девушку завтра же одну к твоим родителям. А сам оставайся у меня в отряде. В Оренбург тебе возвращаться незачем. Если снова попадешь в руки бунтовщикам, то вряд ли еще раз от них уйдешь. Так любовная глупость пройдет сама собой, и все будет хорошо».

Хотя я был не совсем с ним согласен, я чувствовал: долг чести требует, чтобы я был в армии императрицы. Я решил последовать совету Зурина: отправить Марью Ивановну в деревню и остаться в его отряде.

Савельич пришел меня раздевать. Я сказал ему, чтобы завтра же он был готов ехать в дорогу с Марьей Ивановной. Он начал было упрямиться. «Что ты, сударь? Как же я тебя-то покину? Кто за тобой будет ходить? Что скажут твои родители?»

Я знал упрямство моего дядьки. Поэтому я решил убедить его лаской и искренностью. «Друг ты мой, Архип Савельич! — сказал я ему. — Не откажи, будь мне благодетелем. Слуга мне здесь не нужен. А я не буду спокоен, если Марья Ивановна поедет в дорогу без тебя. Служа ей, ты служишь и мне, потому что я твердо решил жениться на ней, как только позволят обстоятельства».

Тут Савельич всплеснул руками. Вид у него был невероятно удивленный.

— Жениться! — повторил он. — Дитя хочет жениться! А что скажет батюшка, а матушка-то что подумает?

— Согласятся, наверняка согласятся, — ответил я, — когда узнают Марью Ивановну. Я надеюсь и на тебя. Батюшка и матушка тебе верят. Ты будешь за нас ходатаем, не так ли?

Старик был тронут. «Ох, батюшка ты мой, Петр Андреич! — ответил он. — Хоть раненько задумал ты жениться, да зато Марья Ивановна такая добрая барышня, что грех и пропустить оказию. Так и быть, пусть будет по-твоему! Провожу ее, ангела божьего. И буду покорно докладывать твоим родителям, что такой невесте не надобно и приданого».

Я поблагодарил Савельича и лег спать в одной комнате с Зуриным. Я был возбужден и взволнован и много болтал. Сначала Зурин охотно со мной разговаривал. Но понемногу он стал отвечать все реже и бессвязнее. Наконец вместо ответа на какой-то мой вопрос он захрапел и присвистнул. Я замолчал и скоро последовал его примеру.

На другой день утром я пришел к Марье Ивановне. Я рассказал ей о своих планах. Она признала, что они разумны, и сразу со мной согласилась.

Отряд Зурина должен был выйти из города в тот же день. Медлить было нельзя. Я тут же простился с Марьей Ивановной. Я поручил ее Савельичу и дал ей письмо к моим родителям. Марья Ивановна заплакала. «Прощайте, Петр Андреич! — сказала она тихим голосом. — Увидимся ли мы или нет, это знает один бог. Но я никогда не забуду вас. До могилы ты один останешься в моем сердце». Я ничего не мог ответить. Вокруг нас были люди. Я не хотел при них показывать чувства, которые меня волновали. Наконец она уехала. Я вернулся к Зурину грустный и молчаливый. Он хотел меня развеселить, а я хотел отвлечься. Мы провели день шумно и буйно, а вечером выступили в поход.

Это было в конце февраля. Зима, которая мешала военным действиям, проходила. Наши генералы готовились действовать вместе. Пугачев все еще стоял под Оренбургом. Тем временем вокруг него соединялись наши отряды. Со всех сторон они приближались к гнезду злодея. Бунтующие деревни, когда видели наши войска, снова начинали подчиняться. Банды разбойников везде бежали от нас. Все обещало скорый и благополучный конец.

Скоро князь Голицын разбил Пугачева под крепостью Татищевой. Он рассеял его толпы и освободил Оренбург. Казалось, он нанес бунту последний и решительный удар. Зурина в это время послали против банды мятежных башкирцев. Но они разбежались раньше, чем мы их увидели. Весна заперла нас в маленькой татарской деревне. Речки разлились, и по дорогам нельзя было проехать. Мы ничего не делали. Мы утешали себя мыслью, что скоро кончится эта скучная и мелкая война с разбойниками и дикарями.

Но Пугачев не был пойман. Он появился на сибирских заводах, собрал там новые банды и снова начал злодействовать. Опять пошли слухи о его успехах. Мы узнали, что сибирские крепости разорены. Скоро пришла весть, что он взял Казань и идет на Москву. Эта весть встревожила начальников войск. Раньше они беспечно дремали и надеялись, что презренный бунтовщик бессилен. Зурин получил приказ переправиться через Волгу.

Не стану описывать наш поход и конец войны. Скажу коротко: бедствие дошло до крайности. Мы проходили через села, которые разорили бунтовщики. Нам поневоле приходилось отбирать у бедных жителей то, что они успели спасти. Власти нигде больше не было. Помещики прятались в лесах. Банды разбойников злодействовали повсюду. Начальники отдельных отрядов сами, как хотели, наказывали и миловали. Весь огромный край, где бушевал этот пожар, был в ужасном состоянии… Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!

Пугачев бежал, а за ним гнался Иван Иванович Михельсон. Скоро мы узнали, что его разбили совсем. Наконец Зурин получил известие, что самозванца поймали. Вместе с этим пришел приказ остановиться. Война была кончена. Наконец я мог ехать к моим родителям! Я думал о том, как обниму их и увижу Марью Ивановну. От нее я не получал никаких известий. Эта мысль наполняла меня восторгом. Я прыгал как ребенок. Зурин смеялся и говорил, пожимая плечами: «Нет, тебе несдобровать! Женишься — ни за что пропадешь!»

Но в то же время странное чувство отравляло мою радость. Я думал о злодее, который был забрызган кровью стольких невинных людей. Я думал и о казни, которая его ждала. Эти мысли поневоле тревожили меня. «Емеля, Емеля! — думал я с досадой. — Зачем ты не наткнулся на штык или не попал под картечь? Лучше ты ничего не мог бы придумать». Что прикажете делать? Когда я думал о нем, я всегда вспоминал и другое. Он пощадил меня в одну из ужасных минут своей жизни. И он спас мою невесту из рук подлого Швабрина.

Зурин дал мне отпуск. Через несколько дней я должен был снова оказаться среди моей семьи и снова увидеть мою Марью Ивановну… Вдруг меня поразила неожиданная гроза.

Настал день, который назначили для отъезда. В ту самую минуту, когда я собирался в дорогу, Зурин вошел ко мне в избу. В руках он держал бумагу, и вид у него был очень озабоченный. Что-то кольнуло меня в сердце. Я испугался, сам не зная чего. Он выслал моего денщика и сказал, что у него ко мне дело. «Что такое?» — спросил я с беспокойством. «Маленькая неприятность, — ответил он и подал мне бумагу. — Прочитай, что я сейчас получил». Я стал ее читать. Это был секретный приказ всем начальникам отдельных отрядов. Им приказывали арестовать меня, где бы я ни оказался. Потом меня нужно было сразу отправить под караулом в Казань. Там работала Следственная комиссия, которую создали по делу Пугачева.

Бумага чуть не выпала у меня из рук. «Ничего не поделаешь! — сказал Зурин. — Мой долг — подчиниться приказу. Наверное, слух о твоих дружеских путешествиях с Пугачевым как-то дошел до правительства. Надеюсь, что дело не будет иметь никаких последствий и ты оправдаешься перед комиссией. Не унывай и поезжай». Совесть моя была чиста, и суда я не боялся. Но меня пугала мысль, что сладкая встреча откладывается. Может быть, еще на несколько месяцев. Тележка была готова. Зурин дружески простился со мной. Меня посадили в тележку. Со мной сели два гусара с саблями наголо, и я поехал по большой дороге.

### Glossary

- **не гневайтесь**: не сердитесь.
- **сей же час**: сейчас же, немедленно (старое выражение в эпиграфе).
- **Извольте**: хорошо, пожалуйста (вежливое согласие).
- **дозволите**: разрешите, позволите.
- **задумчиво**: так, как будто человек о чем-то думает.
- **опомниться**: прийти в себя после сильного чувства.
- **запрягать**: привязывать лошадей к повозке.
- **торопливо**: быстро, спеша.
- **услуживать**: служить кому-то, стараться сделать ему приятное.
- **болтливость**: когда человек говорит слишком много.
- **подъезжать**: ехать и быть уже близко к месту.
- **самозванец**: человек, который ложно называет себя другим человеком (здесь: Пугачев называет себя царем).
- **караульные**: солдаты, которые стоят на посту и охраняют.
- **хозяюшка**: ласково: жена, хозяйка.
- **гусар**: солдат легкой конницы.
- **высокоблагородие**: вежливое обращение к старшему офицеру (например, к майору).
- **согласиться**: сказать «да», принять чужое мнение.
- **поневоле**: не по своей воле, потому что нет другого выхода.
- **государев кум**: с насмешкой: близкий друг «царя», то есть Пугачева.
- **бесов кум**: грубо: друг черта.
- **Вот ужо тебе будет баня**: угроза: тебе будет плохо, тебя накажут.
- **вахмистр**: старший унтер-офицер в коннице.
- **Из огня да в полымя**: из одной беды в другую, еще хуже.
- **его высокоблагородие, ваше благородие**: вежливые обращения к офицерам; к старшему офицеру — «высокоблагородие».
- **острог**: тюрьма.
- **банк**: карточная игра на деньги.
- **в шею**: здесь: толкать, тащить силой.
- **блажь**: глупая прихоть, каприз.
- **ходатай**: человек, который просит за другого.
- **оказия**: удобный случай.
- **не надобно**: не нужно.
- **несдобровать**: будет плохо, придет беда.
- **картечь**: много мелких пуль, которыми стреляет пушка.
- **денщик**: солдат, который служит у офицера слугой.
- **Следственная комиссия**: люди, которые проверяют вину.
- **с саблями наголо**: с саблями, которые вынули из ножен.
- **усатый**: с большими усами.
- **вбежать**: быстро войти бегом.
- **гусарский**: который относится к гусарам.
- **веди (вести)**: здесь: приведи, приходи с ним.
- **подцепить**: разговорное, с насмешкой: найти, познакомиться.
- **засвистеть**: начать свистеть.
- **захохотать**: начать громко смеяться.
- **поужинать**: съесть ужин, вечернюю еду.
- **нянчиться**: ухаживать за маленьким ребенком.
- **упрямиться, упрямство**: не хотеть делать то, что просят, и стоять на своем.
- **бессвязный**: без связи, непонятный (о словах).
- **захрапеть**: начать громко дышать во сне.
- **присвистнуть**: коротко свистнуть.

## Глава XIV. Суд

Мирская молва — Морская волна.

*Пословица*

Я был уверен, что все дело в моем отъезде из Оренбурга без разрешения. Мне легко было оправдаться. Выезды на стычки с врагом никогда не запрещались. Наоборот, их всеми силами поощряли. Меня могли обвинить в излишней горячности, но не в непослушании. Но мою дружбу с Пугачевым могли доказать множество свидетелей. И она должна была казаться по меньшей мере очень подозрительной. Всю дорогу я думал о допросах, которые меня ждали, и обдумывал свои ответы. Я решил сказать перед судом чистую правду. Я считал, что это самый простой и в то же время самый надежный способ оправдаться.

Я приехал в Казань, разоренную и сгоревшую. На улицах вместо домов лежали кучи углей. Торчали закопченные стены без крыш и окон. Вот какой след оставил Пугачев! Меня привезли в крепость, которая уцелела посреди сгоревшего города. Гусары сдали меня караульному офицеру. Он велел позвать кузнеца. Мне надели на ноги цепь и крепко заковали ее. Потом меня отвели в тюрьму и оставили одного в тесной и темной каморке. Там были только голые стены и маленькое окошко с железной решеткой.

Такое начало не обещало мне ничего хорошего. Однако я не терял ни бодрости, ни надежды. Я обратился к утешению всех, кто страдает, — к молитве. Мое сердце было чистым, но измученным. И впервые я почувствовал, как сладка молитва из такого сердца. Потом я спокойно заснул и не думал о том, что со мной будет.

На другой день меня разбудил тюремный сторож. Он сказал, что меня вызывают в комиссию. Два солдата повели меня через двор в комендантский дом. Они остановились в передней и впустили меня одного во внутренние комнаты.

Я вошел в довольно большой зал. За столом, покрытым бумагами, сидели два человека. Один был пожилой генерал, строгий и холодный на вид. Другой был молодой гвардейский капитан лет двадцати восьми. Он был очень приятной внешности, ловкий и свободный в обращении. У окна за отдельным столом сидел секретарь с пером за ухом. Он наклонился над бумагой и был готов записывать мои показания. Начался допрос. Меня спросили, как меня зовут и какое у меня звание. Генерал спросил, не сын ли я Андрея Петровича Гринева. Когда я ответил, он сурово сказал: «Жаль, что у такого почтенного человека такой недостойный сын!» Я спокойно ответил ему: какие бы обвинения против меня ни были, я надеюсь их рассеять. Для этого я честно объясню всю правду. Моя уверенность ему не понравилась. «Ты, брат, востер, — сказал он мне, нахмурившись, — но видали мы и не таких!»

Тогда молодой человек спросил меня: когда и как я поступил на службу к Пугачеву? И какие поручения он мне давал?

Я с возмущением ответил: я офицер и дворянин. Я не мог ни поступить на службу к Пугачеву, ни принять от него никаких поручений.

— Как же так вышло, — возразил тот, кто меня допрашивал, — что дворянин и офицер один пощажен самозванцем? Ведь все его товарищи злодейски убиты. Как же этот самый офицер и дворянин дружески пирует с бунтовщиками? Как он принимает от главного злодея подарки: шубу, лошадь и полтину денег? Откуда такая странная дружба? На чем она основана, если не на измене? Или по крайней мере на подлой и преступной трусости?

Я был глубоко оскорблен словами гвардейского офицера и горячо начал оправдываться. Я рассказал, как познакомился с Пугачевым в степи, во время бурана. Я рассказал, как он узнал и пощадил меня, когда брал Белогорскую крепость. Я сказал, что тулуп и лошадь я, правда, принял от самозванца и не постыдился этого. Но Белогорскую крепость я защищал от злодея до последней возможности. Наконец я сослался и на моего генерала. Он мог подтвердить, как усердно я служил во время тяжелой оренбургской осады.

Строгий старик взял со стола открытое письмо и стал читать его вслух:

— «Ваше превосходительство спрашивает меня о прапорщике Гриневе. Говорят, будто он замешан в нынешнем мятеже. Говорят также, что он вошел в связь со злодеем, а такую связь запрещает служба и долг присяги. Имею честь объяснить следующее. Этот прапорщик Гринев служил в Оренбурге от начала октября прошлого 1773 года до 24 февраля этого года. В этот день он уехал из города и с тех пор в мою команду уже не являлся. А от перебежчиков слышно, что он был у Пугачева в слободе. Говорят, он вместе с ним ездил в Белогорскую крепость, где раньше служил. Что касается его поведения, то я могу...» Тут генерал прервал чтение и сурово сказал мне: «Что ты теперь скажешь в свое оправдание?»

Я хотел продолжать так же, как начал. Я хотел объяснить мою связь с Марьей Ивановной так же честно, как и все остальное. Но вдруг я почувствовал отвращение, которое не мог побороть. Мне пришло в голову: если я назову ее, комиссия вызовет ее к ответу. Ее имя окажется среди подлых доносов злодеев. Ее саму поставят с ними на очную ставку. Эта ужасная мысль так меня поразила, что я замялся и запутался.

Казалось, судьи сначала начали слушать мои ответы с некоторой благосклонностью. Но когда они увидели мое смущение, они снова настроились против меня. Гвардейский офицер потребовал, чтобы меня поставили на очную ставку с главным доносчиком. Генерал велел позвать вчерашнего злодея. Я быстро повернулся к дверям и ждал, когда войдет мой обвинитель. Через несколько минут загремели цепи, двери открылись, и вошел — Швабрин. Я был поражен, как он изменился. Он был ужасно худой и бледный. Его волосы, недавно черные как смоль, совсем поседели. Длинная борода была растрепана. Он повторил свои обвинения слабым, но смелым голосом. По его словам, Пугачев послал меня в Оренбург шпионом. Будто бы я каждый день выезжал на перестрелки, чтобы передавать письменные известия обо всем, что делалось в городе. Будто бы наконец я открыто перешел к самозванцу и ездил с ним из крепости в крепость. Он говорил, что я всячески старался погубить своих товарищей-изменников. Так я будто бы хотел занять их места и получать награды, которые раздавал самозванец. Я выслушал его молча. Я был доволен только одним: подлый злодей не назвал имени Марьи Ивановны. Может быть, его самолюбие страдало при мысли о той, которая с презрением отвергла его. А может быть, в его сердце пряталась искра того же чувства, которое заставляло молчать и меня. Как бы то ни было, имя дочери белогорского коменданта не прозвучало перед комиссией. Я еще больше утвердился в своем решении. Судьи спросили, чем я могу опровергнуть показания Швабрина. Я ответил, что держусь своего первого объяснения. Ничего другого в свое оправдание я сказать не могу. Генерал велел нас вывести. Мы вышли вместе. Я спокойно посмотрел на Швабрина, но не сказал ему ни слова. Он злобно усмехнулся, приподнял свои цепи, обогнал меня и пошел быстрее. Меня снова отвели в тюрьму. С тех пор на допрос меня больше не вызывали.

Я не был свидетелем всего, о чем мне осталось рассказать читателю. Но я так часто слышал об этом рассказы, что запомнил самые мелкие подробности. Мне кажется, будто я сам был там, только невидимо.

Мои родители приняли Марью Ивановну с тем искренним радушием, которым отличались люди старого времени. Они видели божью милость в том, что могли приютить и приласкать бедную сироту. Скоро они искренне привязались к ней, потому что нельзя было ее узнать и не полюбить. Батюшке моя любовь уже не казалась пустой блажью. А матушка только и хотела, чтобы ее Петруша женился на милой капитанской дочке.

Известие о моем аресте поразило всю мою семью. Марья Ивановна так просто рассказала моим родителям о моем странном знакомстве с Пугачевым, что оно их не беспокоило. Больше того, они часто смеялись над ним от чистого сердца. Батюшка не хотел верить, что я мог участвовать в подлом бунте. Ведь цель этого бунта была свергнуть трон и уничтожить дворянский род. Он строго допросил Савельича. Дядька не скрыл, что барин бывал в гостях у Емельки Пугачева и что злодей его, мол, жаловал. Но он клялся, что ни о какой измене даже не слышал. Старики успокоились и с нетерпением стали ждать хороших вестей. Марья Ивановна очень тревожилась, но молчала, потому что была в высшей степени скромной и осторожной.

Прошло несколько недель... Вдруг батюшка получает из Петербурга письмо от нашего родственника князя Б **. Князь писал ему обо мне. После обычного вступления он сообщал вот что. Подозрения о моем участии в планах бунтовщиков, к несчастью, оказались слишком верными. Меня следовало бы казнить в пример другим. Но государыня из уважения к заслугам отца и к его старости решила помиловать преступного сына. Она спасла его от позорной казни. Она приказала только сослать его в далекий край Сибири на вечное поселение.

Этот неожиданный удар чуть не убил моего отца. Он потерял свою обычную твердость. Обычно он горевал молча, но теперь его горе выливалось в горьких жалобах. «Как! — повторял он, выходя из себя. — Мой сын участвовал в замыслах Пугачева! Боже праведный, до чего я дожил! Государыня спасает его от казни! Разве мне от этого легче? Не казнь страшна. Мой предок умер на лобном месте. Он защищал то, что считал святыней своей совести. Мой отец пострадал вместе с Волынским и Хрущевым. Но дворянину изменить своей присяге, соединиться с разбойниками, с убийцами, с беглыми холопами!.. Стыд и срам нашему роду!..» Матушка была испугана его отчаянием и не смела при нем плакать. Она старалась вернуть ему бодрость. Она говорила, что молве нельзя верить и что мнение людей легко меняется. Но отца ничто не могло утешить.

Марья Ивановна мучилась больше всех. Она была уверена, что я мог бы оправдаться, если бы только захотел. Она догадывалась о правде и считала себя виновницей моего несчастья. Она скрывала от всех свои слезы и страдания. А сама все время думала, как бы меня спасти.

Однажды вечером батюшка сидел на диване и перелистывал Придворный календарь. Но мысли его были далеко, и чтение не действовало на него, как обычно. Он насвистывал старинный марш. Матушка молча вязала шерстяную фуфайку, и иногда на ее работу капали слезы. Вдруг Марья Ивановна, которая тоже сидела тут за работой, сказала, что ей необходимо ехать в Петербург. Она попросила помочь ей с поездкой. Матушка очень огорчилась. «Зачем тебе в Петербург? — сказала она. — Неужели, Марья Ивановна, и ты хочешь нас покинуть?» Марья Ивановна ответила, что от этой поездки зависит вся ее будущая судьба. Она едет искать защиты и помощи у сильных людей. Ведь она дочь человека, который пострадал за свою верность.

Отец опустил голову. Каждое слово, которое напоминало о мнимом преступлении сына, было ему тяжело. Оно казалось ему колким упреком. «Поезжай, матушка! — сказал он ей со вздохом. — Мы не хотим мешать твоему счастью. Дай бог тебе в женихи доброго человека, а не опозоренного изменника». Он встал и вышел из комнаты.

Марья Ивановна осталась наедине с матушкой и отчасти объяснила ей свои планы. Матушка со слезами обняла ее и молила бога, чтобы задуманное дело хорошо кончилось. Марью Ивановну собрали в дорогу. Через несколько дней она уехала с верной Палашей и с верным Савельичем. Савельича насильно разлучили со мной. Но он утешался хотя бы тем, что служит моей невесте.

Марья Ивановна благополучно приехала в Софию. На почтовой станции она узнала, что Двор в это время находится в Царском Селе. Тогда она решила остановиться здесь. Ей дали уголок за перегородкой. Жена смотрителя сразу разговорилась с ней. Она сообщила, что она племянница придворного истопника. Она открыла Марье Ивановне все тайны придворной жизни. Она рассказала, в котором часу государыня обычно просыпалась, пила кофе и гуляла. Какие вельможи были тогда при ней. Что она изволила говорить вчера у себя за столом. Кого она принимала вечером. Одним словом, разговор Анны Власьевны стоил нескольких страниц исторических записок. Он был бы очень ценным для потомков. Марья Ивановна слушала ее внимательно. Они пошли в сад. Анна Власьевна рассказала историю каждой аллеи и каждого мостика. Они нагулялись и вернулись на станцию очень довольные друг другом.

На другой день рано утром Марья Ивановна проснулась, оделась и тихонько пошла в сад. Утро было прекрасное. Солнце освещало верхушки лип, которые уже пожелтели от свежего дыхания осени. Широкое озеро неподвижно сияло. Проснувшиеся лебеди важно выплывали из-под кустов, которые склонялись над берегом. Марья Ивановна пошла вдоль прекрасного луга. Там только что поставили памятник в честь недавних побед графа Петра Александровича Румянцева. Вдруг белая собачка английской породы залаяла и побежала ей навстречу. Марья Ивановна испугалась и остановилась. В эту самую минуту раздался приятный женский голос: «Не бойтесь, она не укусит». И Марья Ивановна увидела даму, которая сидела на скамейке напротив памятника. Марья Ивановна села на другом конце скамейки. Дама внимательно смотрела на нее. А Марья Ивановна несколько раз взглянула на нее искоса и успела рассмотреть ее с ног до головы. Дама была в белом утреннем платье, в ночном чепце и в душегрейке. На вид ей было лет сорок. Ее полное и румяное лицо выражало важность и спокойствие. А в ее голубых глазах и легкой улыбке была необъяснимая прелесть. Дама первая прервала молчание.

— Вы, верно, не здешние? — сказала она.

— Точно так-с: я только вчера приехала из провинции.

— Вы приехали с вашими родными?

— Никак нет-с. Я приехала одна.

— Одна! Но вы еще так молоды.

— У меня нет ни отца, ни матери.

— Вы здесь, конечно, по каким-нибудь делам?

— Точно так-с. Я приехала подать просьбу государыне.

— Вы сирота. Вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и обиду?

— Никак нет-с. Я приехала просить милости, а не правосудия.

— Позвольте спросить, кто вы такая?

— Я дочь капитана Миронова.

— Капитана Миронова! Того самого, который был комендантом в одной из оренбургских крепостей?

— Точно так-с.

Дама, казалось, была тронута. «Извините меня, — сказала она еще более ласковым голосом, — если я вмешиваюсь в ваши дела. Но я бываю при дворе. Объясните мне, в чем ваша просьба. Может быть, мне удастся вам помочь».

Марья Ивановна встала и почтительно поблагодарила ее. Все в незнакомой даме невольно привлекало сердце и вызывало доверие. Марья Ивановна вынула из кармана сложенную бумагу. Она подала ее своей незнакомой покровительнице, и та стала читать ее про себя.

Сначала дама читала внимательно и благосклонно. Но вдруг ее лицо изменилось. Марья Ивановна следила глазами за каждым ее движением. Она испугалась строгого выражения этого лица. Ведь минуту назад оно было таким приятным и спокойным.

— Вы просите за Гринева? — холодно сказала дама. — Императрица не может его простить. Он пристал к самозванцу не по незнанию и не по легковерию. Он сделал это как безнравственный и вредный негодяй.

— Ах, неправда! — вскрикнула Марья Ивановна.

— Как неправда! — возразила дама и вся покраснела.

— Неправда, ей-богу, неправда! Я знаю все, я все вам расскажу. Только ради меня он перенес все, что с ним случилось. И если он не оправдался перед судом, то только потому, что не хотел запутать меня. — И она горячо рассказала все, что мой читатель уже знает.

Дама внимательно ее выслушала. «Где вы остановились?» — спросила она потом. Она услышала, что у Анны Власьевны, и с улыбкой добавила: «А! Знаю. Прощайте. Никому не говорите о нашей встрече. Я надеюсь, что вы недолго будете ждать ответа на ваше письмо».

С этими словами она встала и ушла в крытую аллею. А Марья Ивановна вернулась к Анне Власьевне, полная радостной надежды.

Хозяйка побранила ее за раннюю осеннюю прогулку. По ее словам, такие прогулки вредны для здоровья молодой девушки. Она принесла самовар. За чашкой чая она только начала свои бесконечные рассказы о дворе, как вдруг у крыльца остановилась придворная карета. Вошел камер-лакей и объявил, что государыня приглашает к себе девицу Миронову.

Анна Власьевна удивилась и захлопотала. «Ахти господи! — закричала она. — Государыня требует вас ко двору. Как же это она про вас узнала? Да как же вы, матушка, явитесь к императрице? Вы, я думаю, и ступить по-придворному не умеете... Не проводить ли мне вас? Все-таки я хоть в чем-нибудь да могу вас предупредить. И как же вам ехать в дорожном платье? Не послать ли к повивальной бабушке за ее желтым роброном?» Камер-лакей объявил: государыне угодно, чтобы Марья Ивановна ехала одна и в том, в чем ее застанут. Делать было нечего. Марья Ивановна села в карету и поехала во дворец. Анна Власьевна провожала ее советами и благословениями.

Марья Ивановна предчувствовала, что сейчас решится наша судьба. Ее сердце сильно билось и замирало. Через несколько минут карета остановилась у дворца. Марья Ивановна с трепетом пошла по лестнице. Двери перед ней широко открылись. Она прошла через длинный ряд пустых великолепных комнат. Камер-лакей показывал ей дорогу. Наконец он подошел к запертым дверям. Он сказал, что сейчас доложит о ней, и оставил ее одну.

Мысль, что она увидит императрицу лицом к лицу, так пугала ее, что она с трудом держалась на ногах. Через минуту двери открылись, и она вошла в комнату, где одевалась государыня.

Императрица сидела за туалетным столом. Вокруг нее стояли несколько придворных. Они почтительно пропустили Марью Ивановну. Государыня ласково обратилась к ней. И Марья Ивановна узнала в ней ту самую даму, с которой так откровенно говорила несколько минут назад. Государыня подозвала ее и с улыбкой сказала: «Я рада, что смогла сдержать свое слово и исполнить вашу просьбу. Ваше дело кончено. Я уверена, что ваш жених невиновен. Вот письмо. Потрудитесь сами отвезти его вашему будущему свекру».

Марья Ивановна приняла письмо дрожащей рукой, заплакала и упала к ногам императрицы. Императрица подняла ее и поцеловала. Государыня разговорилась с ней. «Знаю, что вы не богаты, — сказала она, — но я в долгу перед дочерью капитана Миронова. Не беспокойтесь о будущем. Я сама позабочусь о вашем состоянии».

Государыня приласкала бедную сироту и отпустила ее. Марья Ивановна уехала в той же придворной карете. Анна Власьевна с нетерпением ждала ее возвращения. Она засыпала ее вопросами, а Марья Ивановна отвечала кое-как. Анна Власьевна хотя и была недовольна ее рассеянностью, но решила, что это провинциальная застенчивость. И она великодушно простила ее. В тот же день Марья Ивановна поехала обратно в деревню. Она даже не захотела посмотреть на Петербург...

Здесь кончаются записки Петра Андреевича Гринева. Из семейных преданий известно, что его освободили из заключения в конце 1774 года по именному повелению. Известно, что он был при казни Пугачева. Пугачев узнал его в толпе и кивнул ему головой. Через минуту эту голову, мертвую и окровавленную, показали народу. Вскоре после этого Петр Андреевич женился на Марье Ивановне. Их потомки живут хорошо и богато в Симбирской губернии. В тридцати верстах от *** есть село, которое принадлежит десяти помещикам. В одном из барских флигелей показывают письмо Екатерины II, написанное ее собственной рукой. Оно висит за стеклом и в рамке. Оно написано отцу Петра Андреевича. В нем императрица оправдывает его сына и хвалит ум и сердце дочери капитана Миронова. Рукопись Петра Андреевича Гринева нам передал один из его внуков. Он узнал, что мы работаем над трудом о тех временах, которые описал его дед. С разрешения родственников мы решили издать рукопись отдельно. Мы подобрали к каждой главе подходящий эпиграф и позволили себе изменить некоторые имена.

*Издатель.*

*19 окт. 1836.*

### Glossary

- **Мирская молва**: Морская волна** — пословица: слухи среди людей меняются, как волны на море.
- **молва**: слухи, то, что говорят люди.
- **запрещать**: не разрешать; «не запрещались» — их можно было делать.
- **непослушание**: когда человек не выполняет приказ.
- **обдумывать**: долго и внимательно думать о чем-то.
- **разоренный**: разрушенный, где все отняли и сломали.
- **сгоревший**: который погиб в огне.
- **закопченный**: черный от дыма.
- **крыша**: верх дома, который закрывает его сверху.
- **уцелеть**: остаться целым, не погибнуть.
- **караульный**: солдат или офицер, который охраняет, стоит на посту.
- **заковать**: надеть на человека железные цепи.
- **самозванец**: человек, который ложно называет себя другим человеком (здесь: Пугачев называет себя царем).
- **государыня**: царица, императрица.
- **разговориться**: начать много и охотно говорить.
- **востер**: хитрый, ловкий на слова.
- **прапорщик**: младший офицерский чин.
- **перебежчик**: человек, который убежал от врага к своим или от своих к врагу.
- **очная ставка**: когда обвинителя и обвиняемого ставят лицом к лицу.
- **полтина**: пятьдесят копеек.
- **слобода**: большое село; здесь: Бердская слобода, лагерь Пугачева.
- **вечное поселение**: наказание: жить в Сибири и никогда не возвращаться.
- **лобное место**: место, где казнили людей.
- **холопы**: крепостные слуги.
- **Придворный календарь**: книга, где каждый год писали, кто какой чин получил.
- **фуфайка**: теплая вязаная кофта.
- **Двор**: царица и люди, которые живут и служат рядом с ней.
- **смотритель**: начальник почтовой станции, где меняют лошадей.
- **истопник**: человек, который топит печи.
- **вельможа**: знатный, важный человек при дворе.
- **чепец**: женская шапочка, которую носили дома.
- **душегрейка**: теплая короткая кофта без рукавов.
- **Точно так-с, Никак нет-с**: старые вежливые ответы «да» и «нет»; «-с» добавляли из уважения.
- **камер-лакей**: слуга во дворце.
- **повивальная бабушка**: женщина, которая помогает при родах.
- **роброн**: старинное пышное платье для торжеств.
- **свекор**: отец мужа.
- **по именному повелению**: по личному приказу царицы.
- **флигель**: небольшой дом рядом с главным домом в усадьбе.
- **эпиграф**: короткие слова (из песни, книги, пословицы) перед главой.
- **окт.**: октября.
- **каморка**: маленькая тесная комната.
- **измученный**: очень уставший от страданий.
- **впустить**: разрешить войти.
- **недостойный**: плохой, который не заслуживает уважения.
- **рассеять**: здесь: сделать так, чтобы чего-то (подозрений, обвинений) больше не было.
- **пощадить**: не убить, не наказать, пожалеть.
- **трусость**: когда человек боится и поступает плохо из-за страха.
- **сослаться**: назвать кого-то, чтобы он подтвердил твои слова.
- **благосклонность**: доброе, хорошее отношение.
- **смущение**: чувство неловкости, стыда.
- **доносчик**: человек, который сообщает начальству о чужой вине.
- **загреметь**: начать громко звенеть, стучать.
- **поседеть**: стать седым, с белыми волосами.