# Белые ночи (уровень B1) *Фёдор Достоевский* ## Ночь первая Белые ночи *Сентиментальный роман* *(Из воспоминаний мечтателя)* …Иль был он создан для того, Чтобы побыть хотя мгновенье В соседстве сердца твоего?.. *Ив. Тургенев* Была чудесная ночь, такая ночь, какая бывает, наверно, только тогда, когда мы молоды, любезный читатель. Небо было такое звёздное, такое светлое! Поэтому, взглянув на него, человек невольно спрашивал себя: неужели под таким небом могут жить разные сердитые и капризные люди? Это тоже молодой вопрос, любезный читатель, очень молодой. Но пусть господь чаще посылает его вам в душу!.. Я заговорил о капризных и разных сердитых господах. Тут я не мог не вспомнить и то, как хорошо вёл себя весь этот день. С самого утра меня стала мучить какая-то странная тоска. Мне вдруг показалось, что все оставляют меня, одинокого, и все от меня отворачиваются. Конечно, каждый имеет право спросить: кто же эти «все»? Ведь я уже восемь лет живу в Петербурге и почти ни с кем не сумел познакомиться. Но зачем мне знакомые? Я и без них знаю весь Петербург. Вот почему мне и показалось, что меня все оставляют, когда весь Петербург поднялся и вдруг уехал на дачу. Мне стало страшно оставаться одному. Целых три дня я ходил по городу в глубокой тоске и совсем не понимал, что со мной происходит. Иду ли я на Невский, иду ли в сад, хожу ли по набережной — нигде нет знакомых лиц. А ведь этих людей я целый год встречал в том же месте, в тот же час. Они, конечно, меня не знают, зато я их знаю. Я знаю их хорошо; я почти изучил их лица. Я любуюсь ими, когда они веселы, и хандрю, когда они грустны. Я почти подружился с одним старичком. Я встречаю его каждый божий день, в один и тот же час, на Фонтанке. Лицо у него такое важное, задумчивое. Он всё шепчет что-то себе под нос и машет левой рукой, а в правой у него длинная сучковатая трость с золотым верхом. Даже он заметил меня и относится ко мне с душевным участием. Если я не приду в нужный час на то же место на Фонтанке, на него, я уверен, нападёт хандра. Вот почему мы иногда почти кланяемся друг другу, особенно когда у обоих хорошее настроение. Недавно мы не виделись целых два дня, а на третий день встретились. Мы уже схватились за шляпы, но, к счастью, вовремя опомнились. Мы опустили руки и с участием прошли друг мимо друга. Мне знакомы и дома. Когда я иду по улице, каждый дом как будто бежит вперёд и смотрит на меня всеми окнами. Он почти говорит: «Здравствуйте; как ваше здоровье? Я, слава богу, здоров, а ко мне в мае прибавят этаж». Или: «Как ваше здоровье? А меня завтра будут ремонтировать». Или: «Я чуть не сгорел и к тому же испугался», и так далее. Среди них у меня есть любимцы, есть близкие друзья. Один из них собирается этим летом лечиться у архитектора. Я нарочно буду заходить каждый день, чтобы его как-нибудь не залечили, сохрани его господи!.. Но никогда не забуду историю с одним прелестным светло-розовым домиком. Это был такой милый каменный домик! Он так приветливо смотрел на меня и так гордо — на своих неуклюжих соседей! Поэтому, когда я проходил мимо, моё сердце радовалось. Вдруг на прошлой неделе иду я по улице, смотрю на своего друга и слышу жалобный крик: «А меня красят в жёлтую краску!» Злодеи! Варвары! Они ничего не пожалели: ни колонн, ни карнизов, и мой друг стал жёлтым, как канарейка. Я чуть не заболел от злости. И до сих пор у меня нет сил навестить моего бедного изуродованного друга, которого выкрасили под цвет поднебесной империи. Итак, вы понимаете, читатель, как я знаком со всем Петербургом. Я уже сказал, что целых три дня меня мучило беспокойство, пока я не догадался о его причине. На улице мне было плохо: того нет, этого нет, куда делся такой-то? И дома я был сам не свой. Два вечера я пытался понять: чего мне не хватает в моём углу? Почему мне в нём так неловко? Я с удивлением осматривал свои зелёные закопчённые стены и потолок, завешанный паутиной. Эту паутину с большим успехом разводила Матрёна. Я пересматривал всю свою мебель, осматривал каждый стул и думал: не здесь ли беда? Ведь если у меня хоть один стул стоит не так, как вчера, я сам не свой. Я смотрел в окно, но всё напрасно… Легче не становилось! Я даже решил позвать Матрёну и тут же по-отечески сделал ей выговор за паутину и вообще за беспорядок. Но она только посмотрела на меня с удивлением и ушла, не ответив ни слова. Так что паутина до сих пор спокойно висит на месте. И только сегодня утром я наконец догадался, в чём дело. Э! Да ведь они от меня удирают на дачу! Простите за такое грубое словечко, но мне было не до высокого стиля… Ведь всё, что было в Петербурге, или переехало, или переезжало на дачу. Ведь каждый почтенный господин солидной наружности, который нанимал извозчика, сразу превращался в моих глазах в почтенного отца семейства. После обычных дел на службе он налегке ехал к своей семье, на дачу. Ведь у каждого прохожего теперь был совсем особый вид. Этот вид почти говорил каждому встречному: «Мы, господа, здесь только так, мимоходом, а вот через два часа мы уедем на дачу». Открывалось окно, по которому сначала стучали тонкие пальцы, белые как сахар. Выглядывала хорошенькая девушка и подзывала продавца с горшками цветов. И мне сразу же представлялось, что эти цветы покупают только так. Их покупают вовсе не для того, чтобы наслаждаться весной и цветами в душной городской квартире. Просто очень скоро все переедут на дачу и увезут цветы с собой. Мало того, я сделал такие успехи в своём новом, особенном роде открытий! Поэтому я уже мог безошибочно, по одному виду, сказать, кто на какой даче живёт. Жители Каменного и Аптекарского островов или Петергофской дороги отличались хорошо выученным изяществом манер и модными летними костюмами. В город они приезжали в прекрасных экипажах. Жители Парголова и тех мест, что подальше, с первого взгляда «внушали» уважение своим благоразумием и солидностью. Посетитель Крестовского острова отличался спокойно-весёлым видом. Иногда мне встречалась длинная процессия ломовых извозчиков. Они лениво шли с вожжами в руках рядом с возами. На возах лежали целые горы всякой мебели: столы, стулья, диваны турецкие и нетурецкие и прочие домашние вещи. Часто на самом верху воза сидела худенькая кухарка и очень внимательно берегла господское добро. Я смотрел и на лодки, тяжело нагруженные домашними вещами. Они скользили по Неве или Фонтанке к Чёрной речке или к островам. Возов и лодок становилось в моих глазах в десять раз, в сто раз больше. Казалось, всё поднялось и поехало, всё переселялось на дачу целыми караванами. Казалось, весь Петербург скоро превратится в пустыню. Так что наконец мне стало стыдно, обидно и грустно: мне совершенно некуда и незачем было ехать на дачу. Я готов был уйти с каждым возом, уехать с каждым почтенным господином, который нанимал извозчика. Но ни один, совершенно никто меня не пригласил. Как будто меня забыли, как будто я и в самом деле был для них чужой! Я ходил много и долго, так что, как обычно, уже совсем успел забыть, где я нахожусь. И вдруг я оказался у заставы. Мне сразу стало весело. Я шагнул за шлагбаум и пошёл среди засеянных полей и лугов. Я не чувствовал усталости. Я чувствовал только всем своим существом, что какая-то тяжесть спадает с моей души. Все, кто проезжал мимо, смотрели на меня так приветливо, что почти кланялись. Все были так рады чему-то, все до одного курили сигары. И я был рад, как ещё никогда в жизни. Как будто я вдруг оказался в Италии! Так сильно поразила природа меня, полубольного горожанина, который чуть не задохнулся в городских стенах. Есть что-то необъяснимо трогательное в нашей петербургской природе, когда с приходом весны она вдруг показывает всю свою мощь. Она показывает все силы, которые дало ей небо. Она покрывается зеленью, наряжается, пестреет цветами… Она как-то невольно напоминает мне ту девушку, слабую и больную. Иногда вы смотрите на неё с сожалением, иногда с какой-то жалостливой любовью, а иногда просто её не замечаете. Но вдруг, на один миг, она как-то нечаянно становится необъяснимо, чудесно прекрасной. А вы, поражённый и очарованный, невольно спрашиваете себя: какая сила зажгла таким огнём эти грустные, задумчивые глаза? Что вернуло краску на эти бледные, похудевшие щёки? Что внезапно принесло силу, жизнь и красоту на лицо бедной девушки? Отчего оно засияло такой улыбкой, ожило от такого блестящего, звонкого смеха? Вы смотрите вокруг, вы кого-то ищете, вы догадываетесь… Но миг проходит. И, может быть, уже завтра вы снова встретите тот же задумчивый и рассеянный взгляд, как и прежде. Вы увидите то же бледное лицо, ту же покорность и робость в движениях. Вы увидите даже раскаяние, даже следы какой-то мёртвой тоски и досады за минутное увлечение… И вам жаль, что так скоро, навсегда завяла эта мгновенная красота. Жаль, что она так обманчиво и напрасно блеснула перед вами. Жаль потому, что у вас даже не было времени полюбить её… А всё-таки моя ночь была лучше дня! Вот как это было: Я вернулся в город очень поздно. Когда я подходил к своей квартире, уже пробило десять часов. Дорога моя шла по набережной канала, где в этот час не встретишь живой души. Правда, я живу в самой дальней части города. Я шёл и пел, потому что, когда я счастлив, я обязательно что-нибудь напеваю про себя. Так делает всякий счастливый человек, у которого нет ни друзей, ни добрых знакомых. В радостную минуту ему не с кем разделить свою радость. Вдруг со мной случилось самое неожиданное приключение. В стороне, у перил канала, стояла женщина. Она опиралась локтями на перила и, кажется, очень внимательно смотрела на мутную воду канала. На ней были очень милая жёлтая шляпка и чёрная мантилька. «Это девушка, и непременно брюнетка», — подумал я. Она, кажется, не слышала моих шагов. Она даже не пошевелилась, когда я прошёл мимо. Я затаил дыхание, и сердце моё сильно билось. «Странно! — подумал я. — Наверно, она о чём-то глубоко задумалась». И вдруг я остановился как вкопанный. Мне послышалось тихое рыдание. Да! Я не ошибся: девушка плакала. Через минуту я снова услышал, как она всхлипывает, и ещё раз. Боже мой! У меня сжалось сердце. И хотя я робок с женщинами, но ведь это была такая минута!.. Я вернулся, шагнул к ней и обязательно сказал бы: «Сударыня!» Но я знал, что это слово уже тысячу раз произносили во всех русских романах о высшем свете. Только это меня и остановило. Пока я искал другое слово, девушка очнулась, оглянулась, смутилась, опустила глаза и быстро прошла мимо меня по набережной. Я сразу пошёл за ней, но она догадалась. Она оставила набережную, перешла через улицу и пошла по тротуару. Я не посмел перейти через улицу. Сердце моё дрожало, как у пойманной птички. Вдруг мне на помощь пришёл один случай. На той стороне тротуара, недалеко от моей незнакомки, вдруг появился господин во фраке. Он был солидных лет, но походку его нельзя было назвать солидной. Он шёл, шатаясь и осторожно держась за стену. А девушка шла как стрелка, быстро и робко. Так ходят все девушки, которые не хотят, чтобы кто-нибудь предложил проводить их ночью домой. Конечно, этот качающийся господин никогда не догнал бы её. Но моя судьба подсказала ему поискать особых средств. Вдруг, не сказав никому ни слова, мой господин срывается с места и летит со всех ног за моей незнакомкой. Она шла как ветер, но шатающийся господин догонял, догнал. Девушка вскрикнула — и… я благословляю судьбу за прекрасную сучковатую палку, которая в этот раз оказалась в моей правой руке. Я мигом оказался на той стороне. Незваный господин мигом понял, в чём дело. Он принял во внимание этот сильный довод, замолчал и отстал. Только когда мы были уже очень далеко, он стал протестовать против меня довольно энергичными словами. Но его слова едва долетали до нас. — Дайте мне руку, — сказал я своей незнакомке, — и он больше не посмеет к нам приставать. Она молча подала мне руку. Она ещё дрожала от волнения и страха. О незваный господин! Как я благословлял тебя в эту минуту! Я быстро взглянул на неё: она была брюнетка — я угадал. В её глазах ещё стояли слёзы — от недавнего страха или от прежнего горя, не знаю. Но она уже улыбалась. Она тоже незаметно взглянула на меня, слегка покраснела и опустила глаза. — Вот видите, зачем же вы тогда отогнали меня? Если бы я был рядом, ничего бы не случилось… — Но я вас не знала: я думала, что вы тоже… — А разве теперь вы меня знаете? — Немножко. Вот, например, отчего вы дрожите? — О, вы угадали с первого раза! — ответил я, в восторге от того, какая она умница. — Да, вы с первого взгляда угадали, с кем имеете дело. Действительно, я робок с женщинами. Я волнуюсь, не спорю, не меньше, чем вы минуту назад, когда этот господин вас испугал… Мне сейчас как-то страшно. Это как сон. Но я даже во сне не думал, что когда-нибудь буду говорить хоть с какой-нибудь женщиной. — Как? Неужели?.. — Да, и если моя рука дрожит, то потому, что её ещё никогда не брала женская рука. Я совсем отвык от женщин; то есть я к ним никогда и не привыкал; я ведь один… Я даже не знаю, как с ними говорить. Вот и сейчас не знаю — не сказал ли я вам какую-нибудь глупость? Скажите мне прямо; предупреждаю вас, я не обидчив… — Нет, ничего, ничего; наоборот. И если вы требуете, чтобы я была откровенна, я вам скажу: женщинам нравится такая робость. А если вы хотите знать больше, то и мне она нравится, и я не отгоню вас до самого дома. — Вы сделаете так, — начал я, задыхаясь от восторга, — что я сразу перестану робеть, и тогда — прощайте все мои средства!.. — Средства? Какие средства, зачем? Вот это уже нехорошо. — Виноват, больше не буду, это у меня случайно вырвалось. Но как же вы хотите, чтобы в такую минуту не было желания… — Понравиться, что ли? — Ну да; да будьте, ради бога, будьте добры. Подумайте, кто я! Ведь мне уже двадцать шесть лет, а я никого никогда не видел. Ну как же я могу говорить хорошо, ловко и к месту? Вам же будет лучше, когда всё будет открыто, наружу… Я не умею молчать, когда во мне говорит сердце. Ну, всё равно… Поверите ли, ни одной женщины, никогда, никогда! Никаких знакомств! Я только мечтаю каждый день, что когда-нибудь наконец кого-нибудь встречу. Ах, если бы вы знали, сколько раз я был влюблён таким образом!.. — Но как же, в кого же?.. — Да ни в кого, в идеал, в ту, которая приснится во сне. Я создаю в мечтах целые романы. О, вы меня не знаете! Правда, конечно, я встречал двух-трёх женщин, но какие они женщины? Это всё такие хозяйки, что… Но я вас рассмешу. Несколько раз я думал заговорить, просто так, с какой-нибудь аристократкой на улице. Разумеется, когда она одна. Заговорить, конечно, робко, почтительно, горячо. Сказать, что я погибаю один, чтобы она не отгоняла меня. Сказать, что у меня нет способа узнать хоть какую-нибудь женщину. Убедить её, что это даже долг женщины — не отвергать робкую просьбу такого несчастного человека, как я. Сказать, что я требую только одного. Пусть она скажет мне какие-нибудь два слова, братские, с участием. Пусть не отгонит меня с первого шага, поверит мне на слово, выслушает, что я скажу. Пусть посмеётся надо мной, если хочет, пусть даст мне надежду. Пусть скажет мне два слова, только два слова, а потом пусть мы с ней больше никогда не встретимся!.. Но вы смеётесь… Впрочем, я для того и говорю… — Не сердитесь; я смеюсь потому, что вы сами себе враг. Если бы вы попробовали, у вас, может быть, и получилось бы, даже на улице. Чем проще, тем лучше… Ни одна добрая женщина не решилась бы отослать вас без этих двух слов, о которых вы так робко просите. Если только она не глупа и не особенно сердита на что-нибудь в эту минуту… Впрочем, что я говорю! Конечно, она приняла бы вас за сумасшедшего. Я ведь судила по себе. Много ли я сама знаю о том, как люди на свете живут! — О, благодарю вас, — закричал я, — вы не знаете, что вы сейчас для меня сделали! — Хорошо, хорошо! Но скажите мне, как вы узнали, что я такая женщина, с которой… ну, которую вы считали достойной… внимания и дружбы… одним словом, не хозяйка, как вы говорите. Почему вы решились подойти ко мне? — Почему? Почему? Но вы были одни, тот господин был слишком смел, сейчас ночь. Согласитесь сами, что это долг… — Нет, нет, ещё раньше, там, на той стороне. Ведь вы хотели подойти ко мне? — Там, на той стороне? Но я, право, не знаю, как отвечать; я боюсь… Знаете, я сегодня был счастлив; я шёл, пел; я был за городом. У меня никогда ещё не было таких счастливых минут. Вы… мне, может быть, показалось… Ну, простите меня, если я напомню. Мне показалось, что вы плакали, и я… я не мог это слышать… У меня сжалось сердце… О боже мой! Ну неужели я не мог погрустить о вас? Неужели это был грех — почувствовать к вам братское сострадание?.. Извините, я сказал «сострадание»… Ну, одним словом, неужели я мог вас обидеть тем, что невольно захотел подойти к вам?.. — Оставьте, довольно, не говорите… — сказала девушка, опустив глаза, и сжала мою руку. — Я сама виновата, что заговорила об этом. Но я рада, что не ошиблась в вас… Но вот я уже дома; мне нужно сюда, в переулок; тут два шага… Прощайте, благодарю вас… — Так неужели, неужели мы больше никогда не увидимся?.. Неужели так всё и останется? — Видите ли, — сказала девушка, смеясь, — сначала вы хотели только два слова, а теперь… Но я вам ничего не скажу… Может быть, встретимся… — Я приду сюда завтра, — сказал я. — О, простите меня, я уже требую… — Да, вы нетерпеливы… вы почти требуете… — Послушайте, послушайте! — перебил я её. — Простите, если я опять скажу вам что-нибудь не то… Но вот что: я не могу не прийти сюда завтра. Я мечтатель. У меня так мало настоящей жизни, а такие минуты, как эта, бывают так редко. Поэтому я не могу не повторять их в мечтах. Я буду мечтать о вас целую ночь, целую неделю, весь год. Я обязательно приду сюда завтра, именно сюда, на это же место, именно в этот час. И я буду счастлив, вспоминая вчерашнее. Это место мне уже дорого. У меня уже есть два-три таких места в Петербурге. Один раз я даже заплакал от воспоминания, как вы… Кто знает, может быть, и вы десять минут назад плакали от воспоминания… Но простите меня, я опять забылся. Может быть, вы когда-нибудь были здесь особенно счастливы. — Хорошо, — сказала девушка, — я, пожалуй, приду сюда завтра, тоже в десять часов. Вижу, что я уже не могу вам запретить… Дело вот в чём: мне нужно быть здесь. Не подумайте, что я назначаю вам свидание. Я предупреждаю вас: мне нужно быть здесь для себя. Но вот… ну, я вам скажу прямо: ничего, если и вы придёте. Во-первых, могут опять быть неприятности, как сегодня, но это в сторону… Одним словом, мне просто хотелось бы вас видеть… чтобы сказать вам два слова. Только, видите ли, вы не осудите меня теперь? Не подумайте, что я так легко назначаю свидания… Я бы и назначила, если бы… Но пусть это будет моя тайна! Только сначала уговор… — Уговор! Говорите, скажите, скажите всё заранее; я на всё согласен, на всё готов, — воскликнул я в восторге. — Я отвечаю за себя, буду послушен, почтителен… вы меня знаете… — Именно потому, что я вас знаю, я и приглашаю вас завтра, — сказала, смеясь, девушка. — Я вас совершенно знаю. Но смотрите, приходите с условием. Во-первых (только будьте добры, сделайте то, о чём я попрошу, — видите, я говорю откровенно), не влюбляйтесь в меня… Этого нельзя, уверяю вас. На дружбу я готова, вот вам моя рука… А влюбиться нельзя, прошу вас! — Клянусь вам, — закричал я, схватив её за руку… — Полноте, не клянитесь, я ведь знаю, вы способны вспыхнуть как порох. Не осуждайте меня за эти слова. Если бы вы знали… У меня тоже никого нет, с кем можно было бы слово сказать, у кого спросить совета. Конечно, советников на улице не ищут, но вы исключение. Я вас так знаю, как будто мы уже двадцать лет друзья… Не правда ли, вы не измените?.. — Увидите… только я не знаю, как я проживу хотя бы сутки. — Спите покрепче; доброй ночи. И помните, что я вам уже доверилась. Но вы так хорошо воскликнули недавно: неужели нужно давать отчёт в каждом чувстве, даже в братском сочувствии! Знаете, это было так хорошо сказано, что у меня сразу мелькнула мысль довериться вам… — Ради бога, но в чём? Что? — До завтра. Пусть это пока будет тайной. Тем лучше для вас; хоть немного будет похоже на роман. Может быть, я вам завтра скажу, а может быть, нет… Я сначала ещё поговорю с вами, мы познакомимся лучше… — О, а я вам завтра же всё расскажу про себя! Но что это? Как будто со мной происходит чудо… Где я, боже мой? Ну скажите, неужели вы недовольны тем, что не рассердились, как сделала бы другая? Что не отогнали меня в самом начале? Две минуты — и вы сделали меня счастливым навсегда. Да! Счастливым. Кто знает, может быть, вы помирили меня с самим собой, разрешили мои сомнения… Может быть, у меня бывают такие минуты… Ну, я вам завтра всё расскажу, вы всё узнаете, всё… — Хорошо, принимаю; вы и начнёте… — Согласен. — До свиданья! — До свиданья! И мы расстались. Я ходил всю ночь; я не мог решиться вернуться домой. Я был так счастлив… до завтра! ### Glossary - **капризные**: люди, которые часто недовольны без причины. - **капризных**: капризные: люди, которые часто недовольны без причины. - **тоска**: сильная грусть, когда душе тяжело. - **отворачиваются**: перестают обращать внимание на человека, не хотят его знать. - **хандра**: плохое настроение, скука и грусть. - **задумчивое**: такое, как будто человек о чём-то думает. - **сучковатая**: неровная, с сучками: так называют места, где на дереве росли ветки. - **опомнились**: вдруг поняли, что делают, и остановились. - **поднебесной империи**: так раньше называли Китай. - **извозчика**: извозчик: человек, который за деньги возил людей на лошади. - **ломовых извозчиков**: людей, которые возили на лошади тяжёлые вещи. - **у заставы**: у места на выезде из города. - **шагнул**: сделал шаг. - **шлагбаум**: длинная палка, которая закрывает дорогу. - **необъяснимо**: так, что нельзя объяснить. - **робость**: страх и стеснение перед другими людьми. - **мантилька**: лёгкая женская накидка на плечи. - **брюнетка**: девушка или женщина с тёмными волосами. - **как вкопанный**: совсем неподвижно, не двигаясь с места. - **сжалось сердце**: стало больно и грустно на душе. - **Сударыня**: старое вежливое слово, обращение к женщине. - **незваный**: такой, которого никто не звал. - **отогнали**: прогнали, заставили уйти. - **Полноте**: хватит, перестаньте (старое слово). ## Ночь вторая — Ну, вот и дожили! — сказала она мне, смеясь и пожимая мне обе руки. — Я здесь уже два часа; вы не знаете, что было со мной целый день! — Знаю, знаю… но к делу. Знаете, зачем я пришла? Ведь не болтать глупости, как вчера. Вот что: нам нужно дальше поступать умнее. Я вчера долго обо всём этом думала. — В чём же, в чём быть умнее? Я со своей стороны готов. Но, право, со мной за всю жизнь не случалось ничего умнее, чем сейчас. — В самом деле? Во-первых, прошу вас, не жмите так мои руки. Во-вторых, объявляю вам, что я сегодня долго думала о вас. — Ну и чем же это кончилось? — Чем кончилось? Кончилось тем, что нужно всё начать сначала. Потому что в конце концов я решила сегодня, что вы мне ещё совсем неизвестны. Вчера я поступила как ребёнок, как девочка. И, разумеется, оказалось, что во всём виновато моё доброе сердце. То есть я похвалила себя, как и всегда бывает, когда мы начинаем разбирать свои поступки. И поэтому, чтобы исправить ошибку, я решила узнать о вас всё до мелочей. Но расспросить о вас мне не у кого, и поэтому вы сами должны мне всё рассказать, всё до конца. Ну, что вы за человек? Скорее — начинайте же, рассказывайте свою историю. — Историю! — закричал я в испуге. — Историю!! Но кто вам сказал, что у меня есть история? У меня нет истории… — Так как же вы жили, если нет истории? — перебила она, смеясь. — Совершенно без всяких историй! Так и жил, как у нас говорят, сам по себе, то есть совершенно один. Один, совсем один, — понимаете, что такое один? — Да как один? То есть вы никого никогда не видели? — О нет, видеть-то я вижу, а всё-таки я один. — Что же, вы разве ни с кем не говорите? — В строгом смысле — ни с кем. — Да кто же вы такой, объясните! Постойте, я догадываюсь: у вас, наверно, есть бабушка, как и у меня. Она слепая и вот уже всю жизнь никуда меня не пускает, так что я почти разучилась говорить. А когда я года два назад нашалила, она увидела, что меня не удержать. Она позвала меня и пришпилила булавкой моё платье к своему. И так мы с тех пор и сидим целыми днями. Она вяжет чулок, хоть и слепая, а я сижу рядом, шью или читаю ей вслух книжку. Такой странный обычай, что вот уже два года я пришпиленная… — Ах, боже мой, какое несчастье! Да нет же, у меня нет такой бабушки. — А если нет, то как же вы можете сидеть дома?.. — Послушайте, вы хотите знать, кто я такой? — Ну да, да! — В строгом смысле слова? — В самом строгом смысле слова! — Извольте, я — тип. — Тип, тип! Какой тип? — закричала девушка и захохотала так, как будто целый год не могла посмеяться. — Да с вами очень весело! Смотрите: вот здесь есть скамейка; сядем! Здесь никто не ходит, нас никто не услышит, и — начинайте же вашу историю! Потому что вы меня не убедите: у вас есть история, а вы только скрываете её. Во-первых, что это такое — тип? — Тип? Тип — это оригинал, это такой смешной человек! — ответил я и сам захохотал вслед за её детским смехом. — Это такой характер. Слушайте: знаете вы, что такое мечтатель? — Мечтатель? Позвольте, как же не знать? Я сама мечтатель! Иной раз сидишь рядом с бабушкой, и чего только в голову не приходит. Вот и начнёшь мечтать, да так задумаешься — ну, просто выхожу замуж за китайского принца… А ведь иногда это и хорошо — мечтать! Нет, впрочем, бог знает! Особенно если и без этого есть о чём думать, — прибавила девушка на этот раз довольно серьёзно. — Прекрасно! Если вы уже выходили замуж за китайского богдыхана, то, значит, совершенно поймёте меня. Ну, слушайте… Но позвольте: я ведь ещё не знаю, как вас зовут? — Наконец-то! Рано же вы вспомнили! — Ах, боже мой! Мне это и в голову не пришло, мне и так было хорошо… — Меня зовут — Настенька. — Настенька! И только? — Только! Да неужели вам мало, ненасытный вы этакой! — Мало ли? Много, много, наоборот, очень много, Настенька! Какая вы добрая девушка, если с первого раза стали для меня Настенькой! — То-то же! Ну! — Ну вот, Настенька, послушайте, какая тут получается смешная история. Я сел рядом с ней, принял педантски-серьёзную позу и начал, как будто читал по книге: — Есть, Настенька, если вы этого не знаете, есть в Петербурге довольно странные уголки. В эти места как будто не заглядывает то солнце, которое светит всем петербургским людям. Сюда заглядывает какое-то другое, новое солнце, как будто специально заказанное для этих углов. И оно светит на всё иным, особенным светом. В этих углах, милая Настенька, живут как будто совсем другой жизнью. Она не похожа на ту, которая кипит рядом с нами. Такая жизнь может быть в далёком неизвестном сказочном царстве, а не у нас, в наше очень серьёзное время. Вот эта жизнь и есть смесь чего-то совершенно фантастического, горячо-идеального и в то же время (увы, Настенька!) скучного и обыкновенного. Чтобы не сказать: невероятно пошлого. — Фу! Господи боже мой! Какое предисловие! Что же это я такое услышу? — Услышите вы, Настенька (мне кажется, я никогда не устану называть вас Настенькой), услышите вы вот что. В этих углах живут странные люди — мечтатели. Мечтатель — если нужно подробное определение — не человек, а, знаете, какое-то существо среднего рода. Живёт он чаще всего где-нибудь в недоступном углу, как будто прячется там даже от дневного света. И если уж он заберётся к себе, то прирастает к своему углу, как улитка. Или, по крайней мере, он очень похож на то интересное животное, которое и животное, и дом вместе. Оно называется черепахой. Как вы думаете, отчего он так любит свои четыре стены? Они обязательно выкрашены зелёной краской, закопчённые, унылые и ужасно прокуренные. Зачем этот смешной господин так встречает своих редких знакомых (а кончается тем, что знакомых у него совсем не остаётся)? Отчего, когда кто-нибудь приходит к нему в гости, он так смущается? Он так меняется в лице и так теряется! Как будто он только что совершил в своих четырёх стенах преступление. Как будто он делал фальшивые бумажные деньги или сочинял какие-нибудь стишки для журнала. Как будто он отправляет их с письмом без подписи. В письме сказано, что настоящий поэт уже умер, а друг считает святым долгом напечатать его стихи. Отчего, скажите мне, Настенька, разговор так не клеится у этих двух людей? Отчего ни смех, ни какое-нибудь живое словечко не слетает с языка приятеля, который так неожиданно вошёл и теперь растерян? В другой раз он очень любит и смех, и живое словечко, и разговоры о прекрасном поле, и другие весёлые темы. Этот приятель, наверно, недавний знакомый, и это его первый визит. Потому что второго в таком случае уже не будет: другой раз он не придёт. Отчего же, наконец, сам приятель так смущается, так деревенеет, при всём своём остроумии (если оно у него есть)? Он смотрит на растерянное лицо хозяина. А хозяин уже совсем потерялся и сбился с толку. Он сделал огромные, но напрасные усилия, чтобы оживить и украсить разговор. Он хотел показать, что тоже умеет вести себя в обществе. Он тоже заговорил о прекрасном поле. Он хотел хоть такой покорностью понравиться бедному человеку, который по ошибке пришёл к нему в гости. Отчего, наконец, гость вдруг хватается за шляпу и быстро уходит? Он внезапно вспоминает о самом важном деле, которого никогда не было. Он кое-как освобождает свою руку из горячих пожатий хозяина. А хозяин изо всех сил старается показать своё раскаяние и исправить то, что потеряно. Отчего приятель, выйдя за дверь, хохочет? Отчего он тут же даёт себе слово никогда не приходить к этому чудаку, хотя этот чудак, в сущности, прекрасный парень? И отчего он не может отказать своему воображению в маленьком капризе? Он сравнивает, хотя бы немного, лицо своего недавнего собеседника за всё время встречи с видом одного несчастного котёнка. Дети обманом поймали этого котёнка, измяли, напугали и всячески обидели. Он совсем растерялся и наконец спрятался от них под стул, в темноту. И там он целый час вынужден поднимать шерсть, фыркать и мыть обеими лапами свою обиженную мордочку. А потом он ещё долго смотрит с ненавистью на природу и жизнь. Он смотрит так даже на кусочек с господского обеда, который сохранила для него добрая ключница. — Послушайте, — перебила Настенька, которая всё это время слушала меня с удивлением. — Послушайте: я совершенно не знаю, отчего всё это произошло и почему вы задаёте мне такие смешные вопросы. Но я точно знаю, что все эти приключения случились именно с вами, слово в слово. — Без сомнения, — ответил я с самым серьёзным видом. — Ну, если без сомнения, так продолжайте, — ответила Настенька, — потому что мне очень хочется знать, чем это кончится. — Вы хотите знать, Настенька, что делал в своём углу наш герой? Или, лучше сказать, я, потому что герой всего дела — я, моя собственная скромная особа. Вы хотите знать, отчего я так разволновался и растерялся на целый день от неожиданного визита приятеля? Вы хотите знать, отчего я так вскочил и покраснел, когда открыли дверь в мою комнату? Почему я не умел принять гостя и так стыдно погиб под тяжестью собственного гостеприимства? — Ну да, да! — ответила Настенька. — В этом всё и дело. Послушайте: вы прекрасно рассказываете, но нельзя ли рассказывать как-нибудь не так прекрасно? А то вы говорите, как будто книгу читаете. — Настенька! — ответил я важным и строгим голосом, едва удерживаясь от смеха. — Милая Настенька, я знаю, что рассказываю прекрасно, но — виноват, иначе я рассказывать не умею. Теперь, милая Настенька, я похож на дух царя Соломона. Он был тысячу лет в кувшине под семью печатями, и наконец с него сняли все эти семь печатей. Теперь, милая Настенька, мы встретились опять после такой долгой разлуки. Ведь я давно вас знал, Настенька, потому что я уже давно кого-то искал. А это знак, что я искал именно вас и что нам суждено было теперь встретиться. Теперь в моей голове открылись тысячи клапанов, и из меня должна вылиться река слов, иначе я задохнусь. Итак, прошу вас не перебивать меня, Настенька, а слушать покорно и послушно. Иначе я замолчу. — Ни-ни-ни! Ни за что! Говорите! Теперь я не скажу ни слова. — Продолжаю. Есть, друг мой Настенька, в моём дне один час, который я очень люблю. Это тот самый час, когда кончаются почти все дела, службы и обязанности. Все спешат домой пообедать и прилечь отдохнуть. И тут же, по дороге, они придумывают другие весёлые темы — про вечер, про ночь и всё оставшееся свободное время. В этот час и наш герой… Позвольте мне, Настенька, рассказывать в третьем лице, потому что в первом лице всё это ужасно стыдно рассказывать. Итак, в этот час и наш герой, у которого тоже были дела, шагает вслед за другими. Но странное чувство удовольствия играет на его бледном, как будто немного измятом лице. Он неравнодушно смотрит на вечернюю зарю, которая медленно гаснет на холодном петербургском небе. Когда я говорю «смотрит», я лгу. Он не смотрит, а как-то невольно видит. Он как будто устал или занят в то же время каким-то другим, более интересным предметом. Поэтому на всё вокруг он может взглянуть только мельком, почти невольно. Он доволен, потому что покончил до завтра с неприятными для него *делами*. Он рад, как школьник, которого выпустили с урока к любимым играм и шалостям. Посмотрите на него сбоку, Настенька: вы сразу увидите, что радость уже хорошо подействовала на его слабые нервы и больную фантазию. Вот он о чём-то задумался… Вы думаете, об обеде? О сегодняшнем вечере? На что он так смотрит? На этого ли господина солидной наружности, который так красиво поклонился даме? Она проехала мимо него на быстрых конях в блестящей карете. Нет, Настенька, что ему теперь до всех этих мелочей! Он теперь уже богат *своею особенною* жизнью. Он как-то вдруг стал богатым. Последний луч заходящего солнца не напрасно так весело блеснул перед ним и вызвал из согретого сердца целый рой впечатлений. Теперь он едва замечает ту дорогу, где раньше его могла поразить самая мелкая мелочь. Теперь «богиня фантазия» (если вы читали Жуковского, милая Настенька) уже соткала своей капризной рукой золотую основу. Она начала разворачивать перед ним узоры странной жизни, которой никогда не было. И, кто знает, может быть, она капризной рукой уже перенесла его на седьмое хрустальное небо. Перенесла прямо с прекрасного гранитного тротуара, по которому он идёт домой. Попробуйте остановить его теперь. Спросите его вдруг: где он сейчас стоит, по каким улицам шёл? Он наверняка ничего бы не вспомнил: ни где ходил, ни где стоит. И, покраснев от досады, он обязательно солгал бы что-нибудь, чтобы спасти приличия. Вот почему он так вздрогнул, чуть не закричал и с испугом оглянулся вокруг. Это одна очень почтенная старушка вежливо остановила его посреди тротуара и стала спрашивать дорогу, которую она потеряла. Нахмурившись от досады, он шагает дальше. Он едва замечает, что не один прохожий улыбнулся, глядя на него, и обернулся ему вслед. Едва замечает он и какую-то маленькую девочку, которая испуганно уступила ему дорогу. Она громко засмеялась, посмотрев во все глаза на его широкую мечтательную улыбку и жесты рук. Но та же фантазия в своём игривом полёте подхватила и старушку, и любопытных прохожих, и смеющуюся девочку. Она подхватила и мужичков, которые ужинают на своих барках. Эти барки заполнили Фонтанку (допустим, что наш герой проходил именно там). Она шаловливо вплела всех и всё в свою ткань, как мух в паутину. И с этим новым приобретением чудак уже вошёл к себе, в свою милую норку. Он уже сел за обед, уже давно пообедал. Ему прислуживает задумчивая и вечно печальная Матрёна. Он очнулся только тогда, когда она уже всё убрала со стола и подала ему трубку. Он очнулся и с удивлением вспомнил, что уже совсем пообедал. Он совершенно не заметил, как это произошло. В комнате стало темно; на душе у него пусто и грустно. Целое царство мечтаний рухнуло вокруг него. Оно рухнуло без следа, без шума и треска, пронеслось, как сон, а он и сам не помнит, что ему снилось. Но осталось какое-то тёмное чувство, от которого слегка ноет в груди. Какое-то новое желание дразнит его фантазию и незаметно созывает целый рой новых призраков. В маленькой комнате тишина. Одиночество и лень ласкают воображение. Оно слегка разгорается, слегка закипает, как вода в кофейнике старой Матрёны. Она спокойно возится рядом, в кухне, и варит свой кухарочный кофе. Вот воображение уже прорывается вспышками. Вот уже и книга, которую он взял без цели, наудачу, падает из рук моего мечтателя. Он не дошёл и до третьей страницы. Воображение его снова проснулось, и вдруг опять новый мир, новая, прекрасная жизнь блеснула перед ним. Новый сон — новое счастье! Новая порция тонкого, сладкого яда! О, что ему в нашей настоящей жизни! На его обманутый взгляд, мы с вами, Настенька, живём так лениво, медленно, вяло. На его взгляд, мы все так недовольны своей судьбой, так мучаемся своей жизнью! Да и правда, посмотрите, как на первый взгляд всё между нами холодно, мрачно, как будто сердито… «Бедные!» — думает мой мечтатель. И неудивительно, что он так думает! Посмотрите на эти волшебные призраки, которые так прекрасно, так капризно, так широко складываются перед ним. Это волшебная, живая картина, и на первом плане, в главной роли, конечно, он сам, наш мечтатель, своей дорогой особой. Посмотрите, какие разные приключения, какой бесконечный рой восторженных мечтаний! Вы спросите, может быть, о чём он мечтает? Зачем это спрашивать! Да обо всём… О роли поэта, сначала непризнанного, а потом увенчанного славой; о дружбе с Гофманом. Варфоломеевская ночь, Диана Вернон, геройская роль при взятии Казани Иваном Васильевичем, Клара Мовбрай, Евфия Денс. Собор прелатов и Гус перед ними, восстание мертвецов в «Роберте» (помните музыку? кладбищем пахнет!), Минна и Бренда. Сражение при Березине, чтение поэмы у графини В—й-Д—й, Дантон. Клеопатра e i suoi amanti \[и её любовники *(итал.)*\], «домик в Коломне». Свой уголок, а рядом милое создание, которое слушает вас в зимний вечер, как слушаете вы теперь меня, мой ангел… Нет, Настенька, что ему, этому ленивцу, в той жизни, к которой мы с вами так стремимся? Он думает, что это бедная, жалкая жизнь. Он не предчувствует, что и для него, может быть, когда-нибудь наступит грустный час. Тогда он за один день этой жалкой жизни отдаст все свои фантастические годы. И отдаст даже не за радость, не за счастье. И выбирать не захочет в этот час грусти, раскаяния и горя, которое ничто не остановит. Но пока оно ещё не настало, это страшное время, он ничего не желает. Потому что он выше желаний, потому что у него всё есть, потому что он сыт всем. Потому что он сам художник своей жизни и каждый час создаёт её заново, как хочет. И ведь так легко, так естественно создаётся этот сказочный, фантастический мир! Как будто всё это и правда не призрак! Право, иногда я готов поверить, что вся эта жизнь — не возбуждение чувств, не мираж, не обман воображения. Что это действительно настоящее, живое, существующее! Отчего же, скажите, Настенька, отчего в такие минуты сжимается душа? Отчего каким-то волшебством, по какой-то неизвестной воле ускоряется пульс и брызжут слёзы из глаз мечтателя? Отчего горят его бледные, мокрые щёки и такая огромная радость наполняет всё его существование? Отчего целые бессонные ночи проходят как один миг, в бесконечном веселье и счастье? Заря блеснёт розовым лучом в окна. Рассвет осветит мрачную комнату своим неясным фантастическим светом, как у нас, в Петербурге. И тогда наш мечтатель, усталый, измученный, бросается на постель. Он засыпает, замирая от восторга своей больной, потрясённой души, с такой мучительно-сладкой болью в сердце. Да, Настенька, обманешься и невольно поверишь, что его душу волнует настоящая, истинная страсть. Невольно поверишь, что в его бесплотных мечтах есть что-то живое, что можно потрогать! И ведь какой обман! Вот, например, любовь вошла в его сердце со всей бесконечной радостью, со всеми мучениями… Только взгляните на него и убедитесь! Глядя на него, милая Настенька, верите ли вы, что он действительно никогда её не знал? Ту, которую так любил в своей безумной мечте? Неужели он видел её только в чудесных призраках и эта любовь ему только снилась? Неужели они и вправду не прошли рука в руку столько лет своей жизни — одни, вдвоём, отбросив весь мир? Неужели они не соединили каждый свой мир, свою жизнь с жизнью друга? Неужели не она в поздний час, когда настала разлука, плакала и тосковала рядом с ним? Она не слышала бури под суровым небом, не слышала ветра, который уносил её слёзы. Неужели всё это была мечта? И этот сад, унылый, заброшенный и дикий, с дорожками, заросшими мхом? Этот одинокий, мрачный сад, где они так часто ходили вдвоём, надеялись, тосковали, любили? Они любили друг друга так долго, «так долго и нежно»! И этот странный дом прадедов, где она столько времени жила одиноко и грустно со старым, угрюмым мужем? Он вечно молчал, был злым и пугал их. А они, робкие, как дети, уныло и боязливо прятали друг от друга свою любовь. Как они мучились, как боялись, как невинна, чиста была их любовь и как (уж разумеется, Настенька) злы были люди! И, боже мой, неужели не её он встретил потом, далеко от берегов своей родины? Под чужим, южным, жарким небом, в чудесном вечном городе, в блеске бала, под гром музыки? В палаццо (непременно в палаццо), которое утопало в море огней? На этом балконе, увитом миртом и розами? Там она узнала его, быстро сняла маску и прошептала: «Я свободна». Они вскрикнули от восторга, обнялись и в один миг забыли и горе, и разлуку, и все мучения. Они забыли и мрачный дом, и старика, и тёмный сад на далёкой родине. Забыли и скамейку, где после последнего поцелуя она вырвалась из его объятий… О, согласитесь, Настенька, что вскочишь, смутишься и покраснеешь, как школьник с украденным яблоком. Он только что сунул в карман яблоко из соседнего сада. И тут какой-то длинный, здоровый парень, весельчак и шутник, ваш незваный приятель, открывает вашу дверь. Он кричит, как будто ничего не случилось: «А я, брат, сию минуту из Павловска!» Боже мой! Старый граф умер, наступает невыразимое счастье — а тут люди приезжают из Павловска! Я патетически замолчал, закончив свою патетическую речь. Помню, что мне ужасно хотелось как-нибудь через силу захохотать. Потому что я уже чувствовал, что во мне зашевелился какой-то враждебный бесёнок. У меня уже начинало сжимать горло, дрожал подбородок, и глаза становились всё более мокрыми… Я ждал, что Настенька, которая слушала меня, открыв свои умные глаза, захохочет своим детским, неудержимо весёлым смехом. Я уже жалел, что зашёл далеко. Напрасно я рассказал то, что давно накипело в моём сердце. Об этом я мог говорить как по книге, потому что давно приготовил приговор самому себе. И теперь я не удержался и прочитал его, хотя, признаться, не ждал, что меня поймут. Но, к моему удивлению, она промолчала. Немного погодя она слегка пожала мне руку и с каким-то робким участием спросила: — Неужели вы в самом деле так прожили всю свою жизнь? — Всю жизнь, Настенька, — ответил я, — всю жизнь, и, кажется, так и кончу! — Нет, этого нельзя, — сказала она с беспокойством, — этого не будет. Так, пожалуй, и я проживу всю жизнь рядом с бабушкой. Послушайте, знаете ли вы, что так жить совсем нехорошо? — Знаю, Настенька, знаю! — воскликнул я, уже не удерживая своего чувства. — И теперь знаю больше, чем когда-нибудь, что потерял даром все свои лучшие годы! Теперь я это знаю, и мне ещё больнее. Ведь сам бог послал мне вас, моего доброго ангела, чтобы сказать мне это и доказать. Теперь, когда я сижу рядом с вами и говорю с вами, мне страшно подумать о будущем. Потому что в будущем — опять одиночество, опять эта душная, ненужная жизнь. И о чём я буду мечтать, если наяву рядом с вами я был так счастлив! О, будьте благословенны, милая девушка, за то, что не отвергли меня с первого раза! За то, что я уже могу сказать: я жил хотя бы два вечера в своей жизни! — Ох, нет, нет! — закричала Настенька, и в глазах у неё заблестели слёзы. — Нет, так больше не будет; мы так не расстанемся! Что такое два вечера! — Ох, Настенька, Настенька! Знаете ли вы, как надолго вы помирили меня с самим собой? Знаете ли, что теперь я уже не буду думать о себе так плохо, как думал иногда? Знаете ли, что я, может быть, уже не буду тосковать о том, что совершил в своей жизни преступление и грех? Потому что такая жизнь есть преступление и грех. И не думайте, что я что-нибудь преувеличиваю, ради бога, не думайте, Настенька. Потому что иногда на меня находят минуты такой тоски, такой тоски… Потому что в эти минуты мне начинает казаться, что я никогда не смогу начать жить настоящей жизнью. Потому что мне уже казалось, что я потерял всякий такт, всякое чутьё к настоящему, реальному. Потому что, наконец, я проклинал сам себя. Потому что после моих фантастических ночей на меня находят минуты отрезвления, и они ужасны. А в это время слышишь, как вокруг тебя гремит и кружится в вихре жизни людская толпа. Слышишь, видишь, как живут люди — живут наяву. Видишь, что жизнь для них не закрыта, что их жизнь не разлетится, как сон, как видение. Их жизнь вечно обновляется, вечно молода, и ни один её час не похож на другой. А пугливая фантазия уныла и однообразна до пошлости. Она раба тени, идеи, раба первого облака, которое внезапно закроет солнце. И тоска сожмёт настоящее петербургское сердце, которому так дорого его солнце. А в тоске какая уж фантазия! Чувствуешь, что она наконец устаёт, истощается в вечном напряжении, эта *неистощимая* фантазия. Ведь становишься взрослее, вырастаешь из прежних своих идеалов. Они разбиваются в пыль, в осколки. А если другой жизни нет, приходится строить её из этих же осколков. А между тем душа просит и хочет чего-то другого. И напрасно мечтатель роется в своих старых мечтах, как в золе. Он ищет в этой золе хоть какую-нибудь искорку. Он хочет раздуть её, новым огнём согреть похолодевшее сердце. Он хочет снова воскресить в нём всё, что было раньше так дорого. Всё, что трогало душу, заставляло кипеть кровь, вызывало слёзы и так роскошно обманывало! Знаете ли, Настенька, до чего я дошёл? Знаете ли, что я уже вынужден отмечать годовщину своих чувств? Годовщину того, что было раньше так дорого, чего на самом деле никогда не было. Ведь эта годовщина отмечается всё по тем же глупым, бесплотным мечтам. И я делаю это, потому что нет уже и этих глупых мечтаний: нечем их поддержать, ведь и мечты отживают! Знаете ли, что я теперь люблю вспоминать и в определённый день посещать те места, где когда-то был счастлив по-своему? Я люблю строить своё настоящее по образцу того, что прошло навсегда. Я часто брожу как тень, без нужды и без цели, уныло и грустно по петербургским улицам и переулкам. Какие всё воспоминания! Вспоминаешь, например, вот что. Здесь ровно год назад, ровно в это же время, в этот же час, по этому же тротуару ты ходил. Ходил так же одиноко, так же уныло, как и теперь! И вспоминаешь, что и тогда мечты были грустны. И хотя и раньше было не лучше, всё же как-то чувствуешь, что как будто жить было легче и спокойнее. Тогда не было этой чёрной мысли, которая теперь привязалась ко мне. Не было этих угрызений совести, мрачных, угрюмых, которые теперь не дают покоя ни днём, ни ночью. И спрашиваешь себя: где же твои мечты? И качаешь головой, говоришь: как быстро летят годы! И опять спрашиваешь себя: что же ты сделал со своими годами? Куда ты похоронил своё лучшее время? Ты жил или нет? Смотри, говоришь себе, смотри, как на свете становится холодно. Пройдут ещё годы, и за ними придёт мрачное одиночество. Придёт с палкой дрожащая старость, а за ними тоска и уныние. Побледнеет твой фантастический мир, замрут, завянут твои мечты и осыплются, как жёлтые листья с деревьев… О, Настенька! Ведь грустно будет остаться одному, совершенно одному, и даже нечего будет пожалеть — ничего, ровно ничего… Потому что всё, что потерял, всё это было ничто, глупый, круглый ноль, было только мечтой! — Ну, не заставляйте меня больше плакать! — проговорила Настенька, вытирая слезу, которая скатилась у неё из глаз. — Теперь кончено! Теперь мы будем вдвоём. Теперь, что бы со мной ни случилось, мы никогда не расстанемся. Послушайте. Я простая девушка, я мало училась, хотя бабушка и нанимала мне учителя. Но, право, я вас понимаю. Потому что всё, что вы мне сейчас рассказали, я сама прожила, когда бабушка пришпилила меня к платью. Конечно, я не рассказала бы так хорошо, как вы, я не училась, — робко прибавила она. Ведь она всё ещё чувствовала какое-то уважение к моей патетической речи и высокому стилю. — Но я очень рада, что вы совсем открылись мне. Теперь я вас знаю, всего, совсем знаю. И знаете что? Я хочу рассказать вам и свою историю, всю, ничего не скрывая, а вы мне за это потом дадите совет. Вы очень умный человек. Вы обещаете, что дадите мне этот совет? — Ах, Настенька, — ответил я, — пусть я никогда не был советником, а тем более умным советником. Но теперь я вижу, что если мы всегда будем так жить, это будет как-то очень умно. И мы дадим друг другу очень много умных советов! Ну, милая Настенька, какой же вам нужен совет? Говорите мне прямо. Я сейчас так весел, счастлив, смел и умён, что легко найду нужное слово. — Нет, нет! — перебила Настенька и засмеялась. — Мне нужен не просто умный совет, мне нужен совет сердечный, братский. Такой, как будто вы уже всю жизнь меня любите! — Идёт, Настенька, идёт! — закричал я в восторге. — И если б я уже двадцать лет вас любил, то всё-таки не любил бы сильнее, чем теперь! — Руку вашу! — сказала Настенька. — Вот она! — ответил я, подавая ей руку. — Итак, начнёмте мою историю! ### Glossary - **расспросить**: задать много вопросов о ком-нибудь. - **булавкой**: булавка: тонкая острая металлическая палочка, ею соединяют ткань. - **пришпилила**: соединила булавкой. - **вяжет**: делает одежду из ниток с помощью длинных палочек. - **чулок**: длинный носок. - **шью**: шить: делать одежду из ткани иглой и ниткой. - **пришпиленная**: соединённая булавкой с чем-нибудь. - **тип**: здесь: странный, смешной человек. - **захохотала**: громко засмеялась. - **посмеяться**: смеяться недолго. - **захохотал**: громко засмеялся. - **богдыхана**: богдыхан: старое название китайского императора. - **педантски-серьёзную позу**: слишком важный и строгий вид, как у учителя. - **стишки**: стихи (говорят с насмешкой). - **прекрасном поле**: о женщинах (шутливое выражение). - **чудаку**: чудак: странный, смешной человек. - **ключница**: женщина, которая следит за продуктами и хозяйством в богатом доме. - **под семью печатями**: печать: кусочек воска, которым что-нибудь закрывают; здесь: очень крепко закрытый. - **пообедал**: съел обед. - **капризной**: капризная: такая, которая делает всё как хочет, без правил. - **засмеялась**: начала смеяться. - **палаццо**: большой красивый дворец в Италии. - **патетически**: очень торжественно и с большим чувством. - **наяву**: в настоящей жизни, не во сне. - **расстанемся**: расстаться: уйти друг от друга, перестать быть вместе. ## История Настеньки — Половину истории вы уже знаете. Вы ведь знаете, что у меня есть старая бабушка… — Если другая половина такая же короткая, как эта… — перебил было я и засмеялся. — Молчите и слушайте. Прежде всего уговор: не перебивать меня, а то я, пожалуй, собьюсь. Ну, слушайте же спокойно. Есть у меня старая бабушка. Я попала к ней ещё очень маленькой девочкой, потому что у меня умерли и мать и отец. Надо думать, что раньше бабушка была богаче, потому что она и теперь вспоминает о лучших днях. Она сама выучила меня французскому, а потом наняла мне учителя. Когда мне было пятнадцать лет (а теперь мне семнадцать), учиться мы кончили. Вот в это время я и нашалила. Что я сделала, я вам не скажу. Скажу только, что вина моя была небольшая. Только бабушка подозвала меня к себе однажды утром. Она сказала, что она слепая и поэтому не может за мной смотреть. Потом взяла булавку и пришпилила моё платье к своему. И тут же сказала, что так мы будем сидеть всю жизнь, если, конечно, я не стану лучше. Одним словом, сначала отойти от неё было никак нельзя. И работай, и читай, и учись — всё рядом с бабушкой. Я попробовала один раз схитрить и уговорила Фёклу сесть на моё место. Фёкла — наша работница, она глухая. Фёкла села вместо меня. Бабушка в это время заснула в кресле, а я пошла к подруге, недалеко. Ну, и кончилось плохо. Бабушка проснулась без меня и о чём-то спросила. Она думала, что я всё ещё тихо сижу на месте. Фёкла видит, что бабушка спрашивает, а о чём — не слышит. Думала она, думала, что ей делать, отстегнула булавку да и побежала… Тут Настенька остановилась и начала хохотать. Я засмеялся вместе с ней. Она сразу же перестала. — Послушайте, вы не смейтесь над бабушкой. Это я смеюсь, потому что смешно… Что же делать, если бабушка, правда, такая? А я её всё-таки немножко люблю. Ну, и досталось же мне тогда! Меня сразу опять посадили на место, и уж ни-ни, пошевелиться было нельзя. Ну-с, я ещё забыла вам сказать, что у нас, то есть у бабушки, свой дом. То есть маленький домик, всего три окна, совсем деревянный и такой же старый, как бабушка. А наверху мезонин. Вот и переехал к нам в мезонин новый жилец… — Стало быть, был и старый жилец? — заметил я между прочим. — Конечно, был, — ответила Настенька, — и он умел молчать лучше вас. Правда, он уже едва говорил. Это был старичок, сухой, немой, слепой, хромой. Так что в конце концов ему стало нельзя жить на свете, он и умер. Тогда нам понадобился новый жилец, потому что без жильца нам жить нельзя. Это вместе с бабушкиным пенсионом почти весь наш доход. Новый жилец, как нарочно, был молодой человек, нездешний, приезжий. Так как он не торговался, бабушка его пустила, а потом и спрашивает: «Что, Настенька, наш жилец молодой или нет?» Я не хотела лгать. «Так, говорю, бабушка, не то чтоб совсем молодой, а так, не старик». «Ну, и приятной наружности?» — спрашивает бабушка. Я опять не хочу лгать. «Да, приятной, говорю, наружности, бабушка!» А бабушка говорит: «Ах! Наказанье, наказанье! Я тебе, внучка, это для того говорю, чтоб ты на него не засматривалась. Экой век какой! Такой мелкий жилец, а ведь тоже приятной наружности. Не то что в старину!» А бабушке всё бы в старину! И моложе-то она была в старину, и солнце в старину было теплее, и сливки в старину не так скоро кисли — всё в старину! Вот я сижу, молчу, а про себя думаю: зачем же это бабушка сама мне подсказывает? Зачем спрашивает, хорош ли, молод ли жилец? Но я только так подумала и тут же опять стала считать петли и вязать чулок. А потом совсем забыла. Вот однажды утром приходит к нам жилец. Он спросил о том, что ему обещали оклеить комнату обоями. Слово за слово, а бабушка ведь любит поговорить, и говорит: «Сходи, Настенька, ко мне в спальню, принеси счёты». Я сразу вскочила, вся, не знаю отчего, покраснела и забыла, что сижу пришпиленная. Надо было тихонько отшпилить булавку, чтобы жилец не видел. А я рванулась так, что бабушкино кресло поехало. Когда я увидела, что жилец теперь всё про меня узнал, я покраснела. Я встала на месте как вкопанная и вдруг заплакала. Так стыдно и горько стало мне в эту минуту, что не хотелось больше смотреть на свет! Бабушка кричит: «Что же ты стоишь?» — а я плачу ещё сильнее… Жилец увидел, что мне стыдно перед ним, поклонился и сразу ушёл! С тех пор, чуть шум в сенях, я как мёртвая. Вот, думаю, жилец идёт, и потихоньку, на всякий случай, отшпилю булавку. Только это всё был не он, он не приходил. Прошло две недели. И вот жилец присылает сказать через Фёклу, что у него много французских книг. Все книги хорошие, так что их можно читать. Так не хочет ли бабушка, чтобы я ей их почитала, чтоб ей не было скучно? Бабушка с благодарностью согласилась. Только всё спрашивала, нравственные это книги или нет. Потому что если книги безнравственные, то тебе, говорит, Настенька, читать их никак нельзя, ты плохому научишься. — А чему же я научусь, бабушка? Что там написано? — А! говорит, там написано, как молодые люди соблазняют хороших девушек. Они обещают на них жениться и увозят их из родительского дома. Потом они оставляют этих несчастных девушек на волю судьбы, и те погибают самым печальным образом. Я, говорит бабушка, много таких книжек читала. И всё, говорит, так прекрасно описано, что всю ночь сидишь, тихонько читаешь. Так ты, говорит, Настенька, смотри не читай их. Каких это, говорит, он книг прислал? — Всё романы Вальтера Скотта, бабушка. — Романы Вальтера Скотта! А нет ли тут какой-нибудь хитрости? Посмотри-ка, не положил ли он в них какую-нибудь любовную записочку? — Нет, говорю, бабушка, нет записки. — Да ты под переплётом посмотри. Они иногда в переплёт засунут, разбойники!.. — Нет, бабушка, и под переплётом ничего нет. — Ну то-то же! Вот мы и начали читать Вальтера Скотта и за какой-нибудь месяц прочли почти половину. Потом он присылал ещё и ещё. Пушкина присылал, так что в конце концов я уже не могла жить без книг. И я перестала думать о том, как бы выйти замуж за китайского принца. Так было дело, когда я однажды встретила нашего жильца на лестнице. Бабушка меня за чем-то послала. Он остановился, я покраснела, и он покраснел. Однако он засмеялся, поздоровался, спросил о бабушкином здоровье и говорит: «Ну что, вы прочли книги?» Я ответила: «Прочла». «Что же, говорит, вам больше понравилось?» Я и говорю: «„Ивангое“ и Пушкин больше всех понравились». На этот раз на том и кончилось. Через неделю я опять встретила его на лестнице. В этот раз бабушка меня не посылала, мне самой было что-то нужно. Был третий час, а жилец в это время приходил домой. «Здравствуйте!» — говорит. Я ему: «Здравствуйте!» — А что, говорит, вам не скучно целый день сидеть вместе с бабушкой? Как только он это спросил, я, уж не знаю отчего, покраснела, мне стало стыдно. И опять мне стало обидно, видно, оттого, что уже другие стали расспрашивать про это дело. Я уже хотела не отвечать и уйти, да сил не было. — Послушайте, говорит, вы добрая девушка! Извините, что я с вами так говорю. Но, уверяю вас, я желаю вам добра больше, чем ваша бабушка. У вас нет никаких подруг, к которым можно было бы пойти в гости? Я говорю, что никаких, что была одна, Машенька, да и та уехала в Псков. — Послушайте, говорит, хотите поехать со мной в театр? — В театр? А как же бабушка? — А вы, говорит, тихонько от бабушки… — Нет, говорю, я бабушку обманывать не хочу. Прощайте-с! — Ну, прощайте, говорит, а сам ничего не сказал. Только после обеда приходит он к нам. Сел, долго говорил с бабушкой, расспрашивал, как она, выезжает ли куда-нибудь, есть ли у неё знакомые. И вдруг говорит: «А я сегодня взял ложу в оперу. Дают „Севильского цирюльника“. Знакомые хотели поехать, а потом отказались, и билет у меня остался». — «Севильского цирюльника»! — закричала бабушка. — Да это тот самый «Цирюльник», которого в старину давали? — Да, говорит, это тот самый «Цирюльник», — и посмотрел на меня. А я уже всё поняла, покраснела, и сердце у меня от ожидания запрыгало! — Да как же, говорит бабушка, как же не знать! Я сама в старину в домашнем театре Розину играла! — Так не хотите ли поехать сегодня? — сказал жилец. — А то у меня билет пропадает. — Да, пожалуй, поедем, говорит бабушка. Отчего же не поехать? А то вот у меня Настенька никогда в театре не была. Боже мой, какая радость! Мы сразу собрались, оделись и поехали. Бабушка хоть и слепая, а всё-таки ей хотелось послушать музыку. К тому же она старушка добрая: больше всего она хотела порадовать меня. Сами-то мы никогда бы не собрались. Какое впечатление произвёл на меня «Севильский цирюльник», я вам не скажу. Только весь этот вечер наш жилец так хорошо смотрел на меня, так хорошо говорил! Так хорошо, что я сразу увидела, что утром он хотел меня испытать, когда предложил поехать с ним одной. Ну, какая радость! Спать я легла такая гордая, такая весёлая! Сердце так билось, что у меня начался небольшой жар, и всю ночь я бредила о «Севильском цирюльнике». Я думала, что после этого он будет заходить всё чаще и чаще, — но не тут-то было. Он почти совсем перестал. Так, раз в месяц, бывало, зайдёт, и то только затем, чтобы пригласить в театр. Потом мы раза два опять съездили. Только этим я была уже совсем недовольна. Я видела, что ему просто было меня жалко, потому что у бабушки мне так плохо живётся. А больше ничего. Время шло, и вот что со мной стало. И сидеть я не сижу, и читать не читаю, и работать не работаю. Иногда смеюсь и что-нибудь назло бабушке делаю, другой раз просто плачу. Наконец я похудела и чуть не заболела. Оперный сезон прошёл, и жилец совсем перестал к нам заходить. А когда мы встречались — всё на той же лестнице, конечно, — он молча кланялся. Так серьёзно, как будто и говорить не хочет. Он уже сойдёт совсем на крыльцо, а я всё ещё стою на середине лестницы. Стою красная как вишня, потому что у меня вся кровь начала бросаться в голову, когда я его встречала. Теперь уже сейчас и конец. Ровно год назад, в мае, жилец приходит к нам и говорит бабушке, что закончил здесь своё дело. И что ему надо опять уехать на год в Москву. Когда я это услышала, я побледнела и упала на стул как мёртвая. Бабушка ничего не заметила. А он сказал, что уезжает от нас, поклонился нам и ушёл. Что мне делать? Я думала-думала, тосковала-тосковала и наконец решилась. Завтра ему уезжать, и я решила, что всё кончу вечером, когда бабушка пойдёт спать. Так и случилось. Я связала в узелок все свои платья и сколько нужно белья. С узелком в руках, чуть живая от страха, я пошла в мезонин к нашему жильцу. Думаю, я целый час шла по лестнице. Когда я открыла к нему дверь, он так и вскрикнул, глядя на меня. Он подумал, что я привидение, и бросился подать мне воды, потому что я едва стояла на ногах. Сердце так билось, что в голове было больно, и я уже ничего не понимала. Когда я пришла в себя, то сразу положила свой узелок к нему на кровать. Я села рядом, закрыла лицо руками и горько заплакала. Он, кажется, сразу всё понял. Он стоял передо мной бледный и так грустно смотрел на меня, что у меня сердце разрывалось. — Послушайте, — начал он, — послушайте, Настенька, я ничего не могу. Я человек бедный. У меня пока нет ничего, даже хорошего места. Как же мы будем жить, если б я и женился на вас? Мы долго говорили, но наконец я пришла в отчаяние. Я сказала, что не могу жить у бабушки, что убегу от неё. Что я не хочу, чтобы меня пришпиливали булавкой. Что я, как он хочет, поеду с ним в Москву, потому что без него жить не могу. И стыд, и любовь, и гордость — всё разом говорило во мне. От отчаяния я упала на кровать. Я так боялась отказа! Он несколько минут сидел молча, потом встал, подошёл ко мне и взял меня за руку. — Послушайте, моя добрая, моя милая Настенька! — начал он тоже сквозь слёзы. — Послушайте. Клянусь вам: если я когда-нибудь смогу жениться, то непременно вы сделаете меня счастливым. Уверяю вас, теперь только вы одна можете сделать меня счастливым. Слушайте: я еду в Москву и пробуду там ровно год. Я надеюсь устроить свои дела. Когда я вернусь, и если вы меня не разлюбите, клянусь вам, мы будем счастливы. Теперь же это невозможно. Я не могу, я не вправе что-нибудь обещать. Но, повторяю, если это не случится через год, то когда-нибудь случится непременно. Конечно, если вы не выберете другого, потому что связывать вас каким-нибудь словом я не могу и не смею. Вот что он мне сказал и на другой день уехал. Мы вместе решили бабушке об этом не говорить ни слова. Так он захотел. Ну, вот теперь почти и кончена вся моя история. Прошёл ровно год. Он приехал, он уже здесь целые три дня, и, и… — И что же? — закричал я, потому что очень хотел услышать конец. — И до сих пор не являлся! — ответила Настенька, как будто собираясь с силами. — Ничего о нём не слышно… Тут она остановилась, немного помолчала, опустила голову. И вдруг закрыла лицо руками и зарыдала так, что у меня сердце перевернулось от этих рыданий. Я никак не ожидал такого конца. — Настенька! — начал я робким и ласковым голосом. — Настенька! Ради бога, не плачьте! Почему вы знаете? Может быть, его ещё нет… — Здесь, здесь! — подхватила Настенька. — Он здесь, я это знаю. У нас был уговор, ещё тогда, в тот вечер перед его отъездом. Мы уже сказали друг другу всё, что я вам рассказала, и договорились. Потом мы вышли сюда гулять, именно на эту набережную. Было десять часов. Мы сидели на этой скамейке. Я уже не плакала, мне было радостно слушать то, что он говорил… Он сказал, что сразу после приезда придёт к нам. И если я от него не откажусь, то мы скажем обо всём бабушке. Теперь он приехал, я это знаю, а его нет! И она снова заплакала. — Боже мой! Неужели никак нельзя помочь горю? — закричал я и в полном отчаянии вскочил со скамейки. — Скажите, Настенька, нельзя ли хотя бы мне сходить к нему?.. — Разве это возможно? — сказала она и вдруг подняла голову. — Нет, конечно, нет! — заметил я, опомнившись. — А вот что: напишите письмо. — Нет, это невозможно, это нельзя! — ответила она решительно, но уже опустила голову и не смотрела на меня. — Как нельзя? Отчего же нельзя? — продолжал я, ухватившись за свою идею. — Но, знаете, Настенька, какое письмо! Письма бывают разные, и… Ах, Настенька, это так! Доверьтесь мне, доверьтесь! Я не дам вам плохого совета. Всё это можно устроить! Вы же сделали первый шаг, отчего же теперь… — Нельзя, нельзя! Тогда я как будто навязываюсь… — Ах, добрая моя Настенька! — перебил я и не стал скрывать улыбку. — Нет же, нет. Вы, наконец, имеете право, потому что он вам обещал. Да и по всему я вижу, что он человек деликатный, что он поступил хорошо. — Я всё больше и больше восхищался логикой своих доводов. — Как он поступил? Он связал себя обещанием. Он сказал, что не женится ни на ком, кроме вас, если только вообще женится. А вам он оставил полную свободу хоть сейчас от него отказаться… В таком случае вы можете сделать первый шаг. Вы имеете право. У вас есть перед ним преимущество, если бы вы, например, захотели освободить его от данного слова… — Послушайте, а вы как бы написали? — Что? — Да это письмо. — Я бы написал вот как: «Милостивый государь…» — Это так непременно нужно — милостивый государь? — Непременно! Впрочем, отчего же? Я думаю… — Ну, ну! Дальше! — «Милостивый государь! Извините, что я…» Впрочем, нет, не нужно никаких извинений! Здесь сам факт всё оправдывает. Пишите просто: «Я пишу к вам. Простите мне моё нетерпение. Но я целый год была счастлива надеждой. Разве я виновата, что теперь не могу вынести и дня сомнения? Теперь, когда вы уже приехали, вы, может быть, уже изменили свои намерения. Тогда это письмо скажет вам, что я не жалуюсь и не обвиняю вас. Я не обвиняю вас за то, что не имею власти над вашим сердцем. Такая уж моя судьба! Вы благородный человек. Вы не улыбнётесь и не рассердитесь на мои нетерпеливые строки. Вспомните, что их пишет бедная девушка. Она одна, и некому её научить, некому дать ей совет. Она никогда не умела сама справиться со своим сердцем. Но простите меня за то, что в мою душу хотя бы на один миг вошло сомнение. Вы не способны даже в мыслях обидеть ту, которая вас так любила и любит». — Да, да! Это точно так, как я думала! — закричала Настенька, и радость засияла в её глазах. — О! Вы разрешили мои сомнения, вас мне сам бог послал! Благодарю, благодарю вас! — За что? За то, что меня бог послал? — ответил я и с восторгом посмотрел на её радостное лицо. — Да, хотя бы за это. — Ах, Настенька! Ведь мы благодарим других людей уже за то, что они живут вместе с нами. Я благодарю вас за то, что вы мне встретились. За то, что всю жизнь буду вас помнить! — Ну, довольно, довольно! А теперь вот что, слушайте-ка. Тогда был уговор: как только он приедет, он сразу даст о себе знать. Он оставит мне письмо в одном месте, у моих знакомых, добрых и простых людей. Они ничего об этом не знают. А может быть, нельзя будет написать мне письмо: в письме ведь не всегда всё расскажешь. Тогда в тот же день, как приедет, он будет здесь ровно в десять часов. Здесь мы и решили встретиться. О его приезде я уже знаю. Но вот уже третий день нет ни письма, ни его. Уйти от бабушки утром я никак не могу. Отдайте завтра моё письмо сами тем добрым людям, о которых я вам говорила. Они уже передадут. А если будет ответ, то вы сами принесёте его вечером в десять часов. — Но письмо, письмо! Ведь сначала нужно написать письмо! Значит, всё это будет только послезавтра. — Письмо… — ответила Настенька, немного смутившись, — письмо… но… Но она не договорила. Сначала она отвернулась от меня и покраснела. И вдруг я почувствовал в своей руке письмо. Оно было, видимо, уже давно написано, совсем готово и запечатано. Какое-то знакомое, милое, красивое воспоминание пронеслось у меня в голове! — R,o — Ro, s, i — si, n, a — na, — начал я. — Rosina! — запели мы оба. Я от радости чуть не обнял её, а она покраснела, как только могла покраснеть, и смеялась сквозь слёзы. — Ну, довольно, довольно! Прощайте теперь! — сказала она быстро. — Вот вам письмо, вот и адрес, куда его отнести. Прощайте! До свидания! До завтра! Она крепко сжала мне обе руки, кивнула головой и мелькнула, как стрелка, в свой переулок. Я долго стоял на месте и смотрел ей вслед. «До завтра! До завтра!» — пронеслось у меня в голове, когда она скрылась из глаз. ### Glossary - **засмеялся**: начал смеяться. - **перебивать**: начинать говорить, когда другой ещё не закончил. - **собьюсь**: потеряю мысль и не смогу правильно продолжать. - **подозвала**: позвала подойти ближе. - **пришпилила**: соединила булавкой. - **схитрить**: сделать что-то хитро, чтобы обмануть. - **хохотать**: громко смеяться. - **пошевелиться**: немного двинуться. - **мезонин**: маленький верхний этаж деревянного дома. - **засматривалась**: смотрела на кого-то долго, потому что он нравится. - **Экой век какой!**: вот какие теперь времена! (старая речь) - **вязать**: делать одежду из длинной нитки. - **чулок**: длинный носок. - **оклеить**: покрыть что-то бумагой или тканью с помощью клея. - **обоями**: обои: бумага, которой покрывают стены комнаты. - **счёты**: старый прибор для счёта, деревянные шарики на палочках. - **вскочила**: быстро встала. - **покраснела**: лицо стало красным от стыда или волнения. - **сени**: холодная комната между дверью и жилыми комнатами. - **соблазняют**: обманом заставляют полюбить себя. - **переплётом**: переплёт: твёрдая обложка книги. - **ложу**: ложа: отдельные места в театре для небольшой группы. - **бредила**: от сильного жара говорила и думала, как во сне. - **тосковала**: сильно грустила и скучала. - **узелок**: вещи, завязанные в кусок ткани. - **Милостивый государь**: старое вежливое обращение к мужчине, особенно в письмах. ## Ночь третья Сегодня был печальный, дождливый день, без просвета, как моя будущая старость. Меня давят такие странные мысли, такие тёмные чувства. Такие ещё неясные для меня вопросы теснятся в моей голове, а как-то нет ни сил, ни желания их решать. Не мне решать всё это! Сегодня мы не увидимся. Вчера, когда мы прощались, облака стали закрывать небо и поднимался туман. Я сказал, что завтра будет плохой день. Она не ответила: она не хотела говорить против себя. Для неё этот день и светел и ясен, и ни одна тучка не закроет её счастья. — Если будет дождь, мы не увидимся! — сказала она. — Я не приду. Я думал, что она даже не заметила сегодняшнего дождя. А она всё-таки не пришла. Вчера было наше третье свидание, наша третья белая ночь… Как, однако, радость и счастье делают человека прекрасным! Как кипит сердце любовью! Кажется, хочешь перелить всё своё сердце в другое сердце. Хочешь, чтобы всё было весело, всё смеялось. И как легко эта радость передаётся другим! Вчера в её словах было столько тепла, столько доброты ко мне в сердце… Как она заботилась обо мне, как добра была ко мне, как ободряла и согревала моё сердце! О, как много она шутила и дразнила меня от счастья! А я… Я всё принимал всерьёз. Я думал, что она… Но, боже мой, как же я мог это думать? Как же я мог быть так слеп, когда всё уже взято другим, всё не моё? Ведь даже эта её нежность, её забота, её любовь… да, любовь ко мне… Всё это было только радостью о скорой встрече с другим, желанием навязать и мне своё счастье… Когда он не пришёл, когда мы напрасно прождали, она же нахмурилась, она же стала робкой и испугалась. Все её движения, все её слова стали уже не такими лёгкими, шутливыми и весёлыми. И, странное дело, она стала вдвое внимательнее ко мне. Как будто она, сама того не зная, хотела отдать мне то, чего желала себе. То, за что сама боялась, если б оно не сбылось. Моя Настенька так оробела, так испугалась, что, кажется, поняла наконец, что я её люблю. И она пожалела мою бедную любовь. Так, когда мы несчастны, мы сильнее чувствуем несчастье других. Чувство не разбивается, а собирается в одно… Я пришёл к ней с полным сердцем и едва дождался нашего свидания. Я не знал заранее, что буду чувствовать теперь. Не знал, что всё это кончится не так. Она сияла от радости, она ждала ответа. Ответом был он сам. Он должен был прийти, прибежать на её зов. Она пришла раньше меня на целый час. Сначала она хохотала над всем, смеялась каждому моему слову. Я начал было говорить и замолчал. — Знаете ли, отчего я так рада? — сказала она. — Так рада на вас смотреть? Так люблю вас сегодня? — Ну? — спросил я, и сердце моё задрожало. — Я оттого люблю вас, что вы не влюбились в меня. Ведь другой на вашем месте стал бы беспокоить, приставать, начал бы охать и болеть. А вы такой милый! Тут она так сжала мою руку, что я чуть не закричал. Она засмеялась. — Боже! Какой вы друг! — начала она через минуту очень серьёзно. — Да вас мне бог послал! Ну что бы со мной было, если б вас со мной сейчас не было? Какой вы бескорыстный! Как хорошо вы меня любите! Когда я выйду замуж, мы будем очень дружны, больше, чем братья. Я буду вас любить почти так, как его… Мне стало в эту минуту как-то ужасно грустно. Однако что-то похожее на смех шевельнулось у меня в душе. — Вы в припадке, — сказал я. — Вы трусите. Вы думаете, что он не придёт. — Бог с вами! — ответила она. — Если б я была меньше счастлива, я бы, кажется, заплакала от вашего неверия, от ваших упрёков. Впрочем, вы навели меня на мысль и дали мне о чём долго думать. Но я подумаю после. А сейчас признаюсь вам, что вы говорите правду! Да! Я как-то сама не своя. Я как-то вся в ожидании и чувствую всё как-то слишком легко. Да полноте, не будем говорить о чувствах!.. В это время послышались шаги, и в темноте показался прохожий, который шёл нам навстречу. Мы оба задрожали, она чуть не вскрикнула. Я опустил её руку и сделал жест, как будто хотел отойти. Но мы ошиблись: это был не он. — Чего вы боитесь? Зачем вы бросили мою руку? — сказала она и опять подала мне её. — Ну что же? Мы встретим его вместе. Я хочу, чтоб он видел, как мы любим друг друга. — Как мы любим друг друга! — закричал я. «О Настенька, Настенька! — подумал я. — Как много ты сказала этим словом! От такой любви, Настенька, в *иной* час холодеет на сердце и становится тяжело на душе. Твоя рука холодная, моя горячая как огонь. Какая слепая ты, Настенька!.. О! Как невыносим счастливый человек в иную минуту! Но я не мог на тебя рассердиться!..» Наконец моё сердце переполнилось. — Послушайте, Настенька! — закричал я. — Знаете ли, что со мной было весь день? — Ну что, что такое? Рассказывайте скорее! Что же вы до сих пор всё молчали! — Во-первых, Настенька, я выполнил все ваши поручения, отдал письмо, был у ваших добрых людей. Потом… потом я пришёл домой и лёг спать. — Только-то? — перебила она и засмеялась. — Да, почти только-то, — ответил я, с трудом сдерживая себя, потому что в моих глазах уже собирались глупые слёзы. — Я проснулся за час до нашего свидания, но как будто и не спал. Не знаю, что со мной было. Я шёл, чтобы рассказать вам всё это. Время как будто остановилось для меня. Как будто одно чувство должно было остаться во мне навсегда. Как будто одна минута должна была продолжаться целую вечность. Как будто вся жизнь для меня остановилась… Когда я проснулся, мне показалось, что я вспоминаю какой-то музыкальный мотив. Он был давно знакомый, где-то раньше слышанный, забытый и сладкий. Мне казалось, что он всю жизнь просился из моей души, и только теперь… — Ах, боже мой, боже мой! — перебила Настенька. — Как же это всё так? Я не понимаю ни слова. — Ах, Настенька! Мне хотелось как-нибудь передать вам это странное чувство… — начал я жалобным голосом. В этом голосе ещё скрывалась надежда, хотя очень далёкая. — Полноте, перестаньте, полноте! — заговорила она. И в одну секунду она догадалась, плутовка! Вдруг она стала как-то необыкновенно разговорчива и весела, начала шалить. Она взяла меня под руку и смеялась. Она хотела, чтобы и я тоже смеялся. На каждое моё смущённое слово она отвечала таким звонким, таким долгим смехом… Я начинал сердиться, и она вдруг стала дразнить меня. — Послушайте, — начала она, — а ведь мне немножко досадно, что вы не влюбились в меня. Вот и разберите после этого человека! Но всё-таки, господин непреклонный, вы должны похвалить меня за то, что я такая простая. Я вам всё говорю, всё говорю, какая бы глупость ни пришла мне в голову. — Слушайте! Это одиннадцать часов, кажется? — сказал я, когда с далёкой городской башни загудел мерный звук колокола. Она вдруг остановилась, перестала смеяться и начала считать. — Да, одиннадцать, — сказала она наконец робким, неуверенным голосом. Я сразу пожалел, что напугал её, заставил считать удары. Я проклял себя за этот припадок злости. Мне стало грустно за неё, и я не знал, как исправить свою вину. Я начал её утешать, искать причины, почему его нет, приводить разные доводы и доказательства. Никого нельзя было обмануть легче, чем её в эту минуту. Да и всякий человек в такую минуту радостно слушает любое утешение. Он рад-рад, если есть хоть тень оправдания. — Да и смешно об этом говорить, — начал я. Я горячился всё больше и любовался необыкновенной ясностью своих доказательств. — Он и не мог прийти! Вы и меня обманули и увлекли, Настенька, так что я и счёт времени потерял… Вы только подумайте: он едва мог получить письмо. Допустим, он не может прийти. Допустим, он будет отвечать. Тогда письмо придёт не раньше чем завтра. Я схожу за ним завтра ранним утром и сразу дам вам знать. Предположите, наконец, тысячу возможностей. Ну, его не было дома, когда пришло письмо, и он, может быть, до сих пор его не прочёл? Ведь всё может случиться. — Да, да! — ответила Настенька. — Я и не подумала. Конечно, всё может случиться, — продолжала она самым послушным голосом. Но в этом голосе, как неприятная фальшивая нота, слышалась какая-то другая, далёкая мысль. — Вот что вы сделайте, — продолжала она. — Идите завтра как можно раньше и, если что-нибудь получите, сразу дайте мне знать. Вы ведь знаете, где я живу? — И она начала повторять мне свой адрес. Потом она вдруг стала такой нежной, такой робкой со мной… Казалось, она внимательно слушала, что я ей говорил. Но когда я задал ей какой-то вопрос, она промолчала, смутилась и отвернулась от меня. Я заглянул ей в глаза — так и есть: она плакала. — Ну можно ли, можно ли? Ах, какое вы дитя! Какое ребячество!.. Полноте! Она попробовала улыбнуться, успокоиться, но подбородок её дрожал. — Я думаю о вас, — сказала она мне после минутного молчания. — Вы так добры, что я была бы каменная, если б этого не чувствовала. Знаете ли, что мне сейчас пришло в голову? Я вас обоих сравнила. Зачем он — не вы? Зачем он не такой, как вы? Он хуже вас, хоть я и люблю его больше вас. Я ничего не ответил. Она, казалось, ждала, чтобы я что-нибудь сказал. — Конечно, я, может быть, ещё не совсем его понимаю, не совсем его знаю. Знаете, я как будто всегда его боялась. Он всегда был такой серьёзный, такой как будто гордый. Конечно, я знаю, что он только кажется таким. Я знаю, что в его сердце больше нежности, чем в моём… Я помню, как он посмотрел на меня тогда, когда я, помните, пришла к нему с узелком. Но всё-таки я его как-то слишком уважаю. А ведь это как будто мы не равны? — Нет, Настенька, нет, — ответил я. — Это значит, что вы любите его больше всего на свете и гораздо больше самой себя. — Да, допустим, что это так, — ответила наивная Настенька. — Но знаете ли, что мне сейчас пришло в голову? Только я теперь буду говорить не про него, а так, вообще. Мне уже давно всё это приходило в голову. Послушайте, зачем мы все не как братья друг другу? Зачем самый лучший человек всегда как будто что-то скрывает от другого и молчит? Зачем прямо, сейчас же, не сказать, что есть на сердце, если знаешь, что твоё слово не пропадёт зря? А то всякий смотрит так, как будто он суровее, чем есть на самом деле. Как будто все боятся обидеть свои чувства, если слишком скоро покажут их… — Ах, Настенька! Вы говорите правду. Но ведь это происходит от многих причин, — перебил я. В эту минуту я сам скрывал свои чувства больше, чем когда-нибудь. — Нет, нет! — ответила она с глубоким чувством. — Вот вы, например, не такой, как другие! Я, правда, не знаю, как вам рассказать, что я чувствую. Но мне кажется, вы вот, например… хоть бы теперь… мне кажется, вы чем-то для меня жертвуете, — робко прибавила она и быстро взглянула на меня. — Вы меня простите, что я так говорю. Я ведь простая девушка. Я ведь ещё мало видела на свете и, правда, не всегда умею говорить, — прибавила она. Голос её дрожал от какого-то скрытого чувства, но она старалась улыбнуться. — Но мне только хотелось сказать вам, что я благодарна, что я тоже всё это чувствую… О, дай вам бог за это счастья! Вот то, что вы мне рассказали тогда о вашем мечтателе, совершенно неправда. То есть, я хочу сказать, к вам это совсем не относится. Вы выздоравливаете. Вы, правда, совсем другой человек, чем вы себя описали. Если вы когда-нибудь полюбите, то дай вам бог счастья с нею! А ей я ничего не желаю, потому что она будет счастлива с вами. Я знаю, я сама женщина, и вы должны мне верить, если я вам так говорю… Она замолчала и крепко пожала мне руку. Я тоже не мог ничего говорить от волнения. Прошло несколько минут. — Да, видно, что он не придёт сегодня! — сказала она наконец и подняла голову. — Поздно!.. — Он придёт завтра, — сказал я самым уверенным и твёрдым голосом. — Да, — прибавила она и повеселела. — Я сама теперь вижу, что он придёт только завтра. Ну, так до свидания! До завтра! Если будет дождь, я, может быть, не приду. Но послезавтра я приду, обязательно приду, что бы со мной ни случилось. Будьте здесь обязательно. Я хочу вас видеть, я вам всё расскажу. И потом, когда мы прощались, она подала мне руку и сказала, ясно посмотрев на меня: — Ведь мы теперь навсегда вместе, не правда ли? О! Настенька, Настенька! Если б ты знала, в каком я теперь одиночестве! Когда пробило девять часов, я не мог усидеть в комнате. Я оделся и вышел, несмотря на плохую погоду. Я был там, сидел на нашей скамейке. Я пошёл было в их переулок, но мне стало стыдно. Я вернулся, не посмотрев на их окна, не дойдя двух шагов до их дома. Я пришёл домой в такой тоске, в какой никогда не бывал. Какое сырое, скучное время! Если б была хорошая погода, я бы гулял там всю ночь… Но до завтра, до завтра! Завтра она мне всё расскажет. Однако письма сегодня не было. Но так и должно было быть. Они уже вместе… ### Glossary - **дождливый**: такой, когда идёт дождь. - **просвета**: просвет: светлое место между тучами. - **тучка**: небольшое тёмное облако. - **свидание**: встреча двух людей, часто влюблённых. - **белая ночь**: летняя ночь в Петербурге, когда почти не бывает темно. - **кипит**: здесь: полно сильного чувства. - **перелить**: здесь: отдать другому всё, что чувствуешь. - **ободряла**: давала смелость и надежду. - **согревала**: делала теплее. - **дразнила**: весело шутила над кем-то. - **слеп**: здесь: не видел правды. - **навязать**: заставить принять то, чего человек не просил. - **прождали**: ждали долгое время. - **нахмурилась**: лицо стало невесёлым и недовольным. - **робкой**: несмелой, боязливой. - **сбылось**: стало правдой, случилось так, как ждали. - **хохотала**: громко смеялась. - **засмеялась**: начала смеяться. - **припадок**: момент, когда сильное чувство (страх, злость) вдруг овладевает человеком. - **поручения**: дела, которые один человек просит сделать другого. - **плутовка**: хитрая весёлая девушка. - **полноте**: хватит, перестаньте (старое слово). - **господин непреклонный**: здесь: шутка; человек, который никогда не меняет своего решения. - **ребячество**: поведение, как у ребёнка. - **жертвуете**: отдаёте что-то важное ради другого человека. ## Ночь четвёртая Боже, как всё это кончилось! Чем всё это кончилось! Я пришёл в девять часов. Она была уже там. Я ещё издали заметил её. Она стояла, как тогда, в первый раз, и опиралась на перила набережной. Она не слышала, как я подошёл к ней. — Настенька! — позвал я. Мне было трудно сдержать своё волнение. Она быстро повернулась ко мне. — Ну! — сказала она. — Ну! Поскорее! Я смотрел на неё и не понимал. — Ну, где же письмо? Вы принесли письмо? — повторила она и схватилась рукой за перила. — Нет, у меня нет письма, — сказал я наконец. — Разве он ещё не был? Она страшно побледнела и долго смотрела на меня, не двигаясь. Я разбил её последнюю надежду. — Ну, бог с ним! — сказала она наконец. Её голос прерывался. — Бог с ним, если он так оставляет меня. Она опустила глаза, потом хотела взглянуть на меня, но не смогла. Ещё несколько минут она боролась со своим волнением. Но вдруг она отвернулась, оперлась на перила набережной и горько заплакала. — Полноте, полноте! — начал я. Но у меня не было сил продолжать, когда я смотрел на неё. Да и что бы я стал говорить? — Не утешайте меня, — говорила она и плакала. — Не говорите про него. Не говорите, что он придёт. Не говорите, что он не бросил меня так жестоко, так бесчеловечно, как он это сделал. За что, за что? Неужели что-нибудь было в моём письме, в этом несчастном письме?.. Тут она зарыдала и больше не могла говорить. Моё сердце разрывалось, когда я смотрел на неё. — О, как это бесчеловечно и жестоко! — начала она снова. — И ни строчки, ни строчки! Пусть бы он ответил, что я не нужна ему, что он отказывается от меня. А то ни одной строчки за целые три дня! Как легко ему обидеть, оскорбить бедную, беззащитную девушку! А её вина только в том, что она его любит! О, сколько я вытерпела в эти три дня! Боже мой! Боже мой! Как вспомню, что в первый раз пришла к нему сама! Что я унижалась перед ним, плакала! Что я умоляла его дать мне хоть каплю любви… И после этого!.. Послушайте, — заговорила она и повернулась ко мне. Её чёрные глаза засверкали. — Да это не так! Это не может быть так, это неестественно! Или вы, или я ошиблись. Может быть, он не получил письма? Может быть, он до сих пор ничего не знает? Как же можно, судите сами, скажите мне, ради бога, объясните мне! Я этого не могу понять! Как можно поступить со мной так жестоко и грубо, как поступил он! Ни одного слова! Но даже к последнему человеку на свете люди бывают добрее. Может быть, он что-нибудь слышал? Может быть, кто-нибудь рассказал ему что-нибудь обо мне? — закричала она, обращаясь ко мне с вопросом. — Как, как вы думаете? — Слушайте, Настенька, я пойду завтра к нему от вашего имени. — Ну! — Я спрошу его обо всём, расскажу ему всё. — Ну, ну! — Вы напишите письмо. Не говорите нет, Настенька, не говорите нет! Я заставлю его уважать ваш поступок, он всё узнает, и если… — Нет, мой друг, нет, — перебила она. — Довольно! Больше ни слова, ни одного слова от меня, ни строчки! Довольно! Я его не знаю, я не люблю его больше, я его по…за…буду… Она не договорила. — Успокойтесь, успокойтесь! Садитесь здесь, Настенька, — сказал я и посадил её на скамейку. — Да я спокойна. Полноте! Это так! Это слёзы, они высохнут! Что вы думаете? Что я погублю себя, что я утоплюсь?.. Моё сердце было полно. Я хотел заговорить, но не мог. — Слушайте! — продолжала она и взяла меня за руку. — Скажите: вы бы так не поступили? Вы бы не бросили девушку, которая сама к вам пришла? Вы бы не стали бесстыдно смеяться ей в лицо над её слабым, глупым сердцем? Вы бы берегли её? Вы бы представили себе, что она была одна. Что она не умела смотреть за собой. Что она не умела уберечь себя от любви к вам. Что она не виновата, что она, наконец, не виновата… что она ничего не сделала!.. О боже мой, боже мой!.. — Настенька! — закричал я наконец. Я уже не мог справиться со своим волнением. — Настенька! Вы мучаете меня! Вы раните моё сердце, вы убиваете меня, Настенька! Я не могу молчать! Я должен наконец сказать всё, что накопилось тут, в сердце… Я сказал это и привстал со скамейки. Она взяла меня за руку и смотрела на меня с удивлением. — Что с вами? — сказала она наконец. — Слушайте! — сказал я решительно. — Слушайте меня, Настенька! Всё, что я буду теперь говорить, — ерунда, всё несбыточно, всё глупо! Я знаю, что этого никогда не может быть, но я не могу молчать. Вы теперь страдаете, и во имя этого страдания я заранее умоляю вас: простите меня!.. — Ну, что, что? — говорила она. Она перестала плакать и внимательно смотрела на меня. В её удивлённых глазах блестело странное любопытство. — Что с вами? — Это несбыточно, но я вас люблю, Настенька! Вот что! Ну, теперь всё сказано! — сказал я и махнул рукой. — Теперь вы увидите, можете ли вы говорить со мной так, как говорили сейчас. Можете ли вы, наконец, слушать то, что я буду вам говорить… — Ну, что ж, что же? — перебила Настенька. — Что ж из этого? Ну, я давно знала, что вы меня любите. Но только мне всё казалось, что вы меня так, просто, как-нибудь любите… Ах, боже мой, боже мой! — Сначала было просто, Настенька. А теперь, теперь… я точно такой же, как вы, когда вы пришли к нему тогда с вашим узелком. Хуже, чем вы, Настенька, потому что он тогда никого не любил, а вы любите. — Что это вы мне говорите! Я, наконец, совсем вас не понимаю. Но послушайте, зачем же это, то есть не зачем, а почему же вы так, и так вдруг… Боже! Я говорю глупости! Но вы… И Настенька совсем растерялась. Она покраснела и опустила глаза. — Что ж делать, Настенька, что ж мне делать? Я виноват, я поступил нехорошо… Но нет же, нет, я не виноват, Настенька. Я это слышу, чувствую, потому что моё сердце говорит мне, что я прав. Потому что я ничем не могу вас обидеть, ничем не могу оскорбить! Я был ваш друг. Ну, вот я и теперь друг, я ничему не изменил. Вот у меня теперь текут слёзы, Настенька. Пусть текут, пусть текут, они никому не мешают. Они высохнут, Настенька… — Да садитесь же, садитесь, — сказала она и посадила меня на скамейку. — Ох, боже мой! — Нет, Настенька, я не сяду. Я больше не могу быть здесь, вы больше не можете меня видеть. Я всё скажу и уйду. Я только хочу сказать, что вы никогда бы не узнали о моей любви. Я бы сохранил свою тайну. Я бы не стал мучить вас сейчас, в эту минуту, своим эгоизмом. Нет! Но я не мог больше терпеть. Вы сами заговорили об этом, вы виноваты, вы во всём виноваты, а я не виноват. Вы не можете прогнать меня от себя… — Да нет же, нет, я не отгоняю вас, нет! — говорила Настенька. Бедная, она скрывала своё смущение, как только могла. — Вы меня не гоните? Нет! А я сам хотел бежать от вас. И я уйду, только сначала всё скажу, потому что, когда вы здесь говорили, я не мог усидеть на месте. Вы здесь плакали, вы мучились оттого, ну, оттого (я уж назову это, Настенька)… оттого, что вас отвергают. Оттого, что оттолкнули вашу любовь. И тогда я почувствовал, я услышал, что в моём сердце столько любви к вам, Настенька, столько любви!.. И мне стало так горько, что я не могу помочь вам этой любовью… что сердце разорвалось, и я, я не мог молчать. Я должен был говорить, Настенька, я должен был говорить!.. — Да, да! Говорите мне, говорите со мной так! — сказала Настенька с чувством, которое я не могу объяснить. — Вам, может быть, странно, что я с вами так говорю, но… говорите! Я вам потом скажу! Я вам всё расскажу! — Вам жаль меня, Настенька. Вам просто жаль меня, друг мой! Что пропало, то пропало! Что сказано, того не вернёшь! Не так ли? Ну, так вы теперь знаете всё. Ну, вот с этого мы и начнём. Ну, хорошо! Теперь всё это прекрасно, только послушайте. Когда вы сидели и плакали, я думал про себя (ох, дайте мне сказать, что я думал!). Я думал, что (ну, конечно, этого не может быть, Настенька)… Я думал, что вы… я думал, что вы как-нибудь там… ну, по какой-нибудь совсем посторонней причине, уже больше его не любите. Тогда (я это думал и вчера, и позавчера, Настенька), тогда я бы сделал так… Я бы непременно сделал так, что вы бы меня полюбили. Ведь вы сказали, ведь вы сами говорили, Настенька, что уже почти совсем меня полюбили. Ну, что ж дальше? Ну, вот почти и всё, что я хотел сказать. Остаётся только сказать, что было бы тогда, если бы вы меня полюбили. Только это, больше ничего! Послушайте же, друг мой (потому что вы всё-таки мой друг). Я, конечно, человек простой, бедный, такой незначительный. Только не в этом дело (я всё говорю не про то, это от смущения, Настенька). А только я бы вас так любил, так любил, что… Пусть вы ещё любили бы его, продолжали бы любить того, которого я не знаю. Вы бы всё-таки не заметили, что моя любовь как-нибудь там для вас тяжела. Вы бы только слышали, вы бы только чувствовали каждую минуту, что рядом с вами бьётся благодарное, благодарное сердце. Горячее сердце, которое за вас… Ох, Настенька, Настенька! Что вы со мной сделали!.. — Не плачьте же, я не хочу, чтобы вы плакали, — сказала Настенька и быстро встала со скамейки. — Пойдёмте, встаньте, пойдёмте со мной, не плачьте же, не плачьте, — говорила она и вытирала мои слёзы своим платком. — Ну, пойдёмте теперь. Я вам, может быть, скажу что-нибудь… Да, если он теперь оставил меня, если он забыл меня, хотя я ещё люблю его (не хочу вас обманывать)… Но послушайте, отвечайте мне. Если бы я, например, вас полюбила, то есть если бы я только… Ох, друг мой, друг мой! Как я подумаю, как подумаю, что я вас оскорбляла тогда! Что я смеялась над вашей любовью, когда хвалила вас за то, что вы не влюбились!.. О боже! Как же я этого не увидела раньше, как же я не увидела, как я была так глупа, но… ну, ну, я решилась, я всё скажу… — Послушайте, Настенька, знаете что? Я уйду от вас, вот что! Я только мучаю вас. Вот вас теперь мучает совесть за то, что вы смеялись надо мной. А я не хочу, да, не хочу, чтобы вы, кроме вашего горя… Я, конечно, виноват, Настенька, но прощайте! — Стойте, выслушайте меня: вы можете ждать? — Чего ждать, как? — Я его люблю, но это пройдёт. Это должно пройти, это не может не пройти. Это уже проходит, я чувствую… Кто знает, может быть, это кончится сегодня же. Потому что я его ненавижу. Потому что он посмеялся надо мной, а вы плакали здесь вместе со мной. Потому что вы не оттолкнули бы меня, как он. Потому что вы любите, а он меня не любил. Потому что я вас, наконец, люблю сама… Да, люблю! Люблю, как вы меня любите. Я ведь сама уже говорила вам это раньше, вы сами слышали. Потому люблю, что вы лучше его, потому что вы благороднее его, потому, потому, что он… Бедная Настенька так волновалась, что не договорила. Она положила голову мне на плечо и горько заплакала. Я утешал её, уговаривал, но она не могла перестать. Она всё жала мне руку и говорила сквозь рыдания: «Подождите, подождите. Вот я сейчас перестану! Я вам хочу сказать… Вы не думайте, что эти слёзы… Это так, от слабости, подождите, пока пройдёт…» Наконец она перестала, вытерла слёзы, и мы снова пошли. Я хотел говорить, но она ещё долго просила меня подождать. Мы замолчали… Наконец она собралась с силами и начала говорить… — Вот что, — начала она слабым, дрожащим голосом. Но в этом голосе вдруг зазвенело что-то такое, что ударило меня прямо в сердце. Мне стало и больно, и сладко. — Не думайте, что я такая непостоянная и легкомысленная. Не думайте, что я могу так легко и быстро забыть и изменить… Я целый год его любила. Богом клянусь, что никогда, никогда даже в мыслях не изменила ему. Он презирал это, он посмеялся надо мной. Бог с ним! Но он ранил меня и оскорбил моё сердце. Я… я не люблю его, потому что могу любить только то, что великодушно, что понимает меня, что благородно. Потому что я сама такая, а он недостоин меня. Ну, бог с ним! Так даже лучше. Хуже было бы, если бы я потом обманулась в своих ожиданиях и узнала, кто он такой… Ну, кончено! Но кто знает, мой добрый друг, — продолжала она и пожала мне руку. — Кто знает? Может быть, вся моя любовь была обманом чувств, обманом воображения. Может быть, она началась с шалости, с пустяков, оттого, что бабушка смотрела за мной? Может быть, я должна любить другого, а не его, не такого человека? Другого, который пожалел бы меня и, и… Ну, оставим, оставим это, — перебила себя Настенька. Ей было трудно дышать от волнения. — Я вам только хотела сказать… я вам хотела сказать… Несмотря на то, что я люблю его (нет, любила его), если вы всё-таки скажете… Если вы чувствуете, что ваша любовь так велика, что может наконец вытеснить из моего сердца прежнюю… Если вы захотите пожалеть меня, если вы не захотите оставить меня одну с моей судьбой, без утешения, без надежды… Если вы захотите любить меня всегда, как теперь, то клянусь, что благодарность… что любовь моя будет наконец достойна вашей любви… Возьмёте ли вы теперь мою руку? — Настенька, — закричал я, и рыдания мешали мне дышать, — Настенька!.. О Настенька!.. — Ну, довольно, довольно! Ну, теперь совершенно довольно! — заговорила она. Ей было трудно справиться с собой. — Ну, теперь уже всё сказано, не правда ли? Так? Ну, и вы счастливы, и я счастлива. Больше ни слова об этом. Подождите, пожалейте меня… Говорите о чём-нибудь другом, ради бога!.. — Да, Настенька, да! Довольно об этом, теперь я счастлив, я… Ну, Настенька, ну, заговорим о другом, поскорее, поскорее заговорим. Да! Я готов… И мы не знали, что говорить. Мы смеялись, мы плакали, мы говорили тысячи слов без связи и без мысли. Мы то ходили по тротуару, то вдруг возвращались назад и переходили через улицу. Потом мы останавливались и опять переходили на набережную. Мы были как дети… — Я теперь живу один, Настенька, — заговорил я. — А завтра… Ну, конечно, я, знаете, Настенька, беден, у меня всего тысяча двести, но это ничего… — Конечно, ничего, а у бабушки пенсион, так что она нам не помешает. Нужно взять бабушку. — Конечно, нужно взять бабушку… Только вот Матрёна… — Ах, да и у нас тоже Фёкла! — Матрёна добрая, только у неё один недостаток: у неё нет воображения, Настенька, совсем никакого воображения. Но это ничего!.. — Всё равно, они обе могут жить вместе. Только вы завтра к нам переезжайте. — Как это? К вам! Хорошо, я готов… — Да, вы снимите у нас. У нас там, наверху, мезонин, он пустой. Там была жилица, старушка, дворянка, она уехала. И бабушка, я знаю, хочет пустить молодого человека. Я говорю: «Зачем же молодого человека?» А она говорит: «Да так, я уже стара, а только ты не подумай, Настенька, что я за него тебя хочу замуж сосватать». Я и догадалась, что это для того… — Ах, Настенька!.. И мы оба засмеялись. — Ну, полноте же, полноте. А где же вы живёте? Я и забыла. — Там, у —ского моста, в доме Баранникова. — Это такой большой дом? — Да, такой большой дом. — Ах, знаю, хороший дом. Только вы, знаете, бросьте его и переезжайте к нам поскорее… — Завтра же, Настенька, завтра же. Я там немножко должен за квартиру, но это ничего… Я скоро получу жалованье… — А знаете, я, может быть, буду давать уроки. Сама выучусь и буду давать уроки… — Ну вот и прекрасно… А я скоро получу награждение, Настенька… — Так вот вы завтра и будете мой жилец… — Да, и мы поедем на «Севильского цирюльника», потому что его скоро опять будут давать в театре. — Да, поедем, — сказала Настенька и засмеялась. — Нет, лучше мы будем слушать не «Цирюльника», а что-нибудь другое… — Ну хорошо, что-нибудь другое. Конечно, так будет лучше, а я не подумал… Мы говорили это и ходили оба как будто в дыму, в тумане. Мы как будто сами не знали, что с нами происходит. То мы останавливались и долго разговаривали на одном месте. То опять начинали ходить и заходили бог знает куда, и опять смех, опять слёзы… То Настенька вдруг захочет домой. Я не смею её удерживать и захочу проводить её до самого дома. Мы отправляемся в путь и вдруг через четверть часа оказываемся на набережной, у нашей скамейки. То она вздохнёт, и снова слезинка появится на глазах. Я испугаюсь, похолодею… Но она тут же жмёт мою руку и тащит меня снова ходить, болтать, говорить… — Пора теперь, пора мне домой. Я думаю, уже очень поздно, — сказала наконец Настенька. — Хватит нам вести себя как дети! — Да, Настенька, только я теперь всё равно не засну. Я домой не пойду. — Я тоже, кажется, не засну. Только вы проводите меня… — Непременно! — Но теперь мы непременно дойдём до дома. — Непременно, непременно… — Честное слово?.. Потому что ведь нужно же когда-нибудь вернуться домой! — Честное слово, — ответил я и засмеялся… — Ну, пойдёмте! — Пойдёмте. — Посмотрите на небо, Настенька, посмотрите! Завтра будет чудесный день. Какое голубое небо, какая луна! Посмотрите: вот это жёлтое облако сейчас закрывает её, смотрите, смотрите!.. Нет, оно прошло мимо. Смотрите же, смотрите!.. Но Настенька не смотрела на облако. Она стояла молча, как вкопанная. Через минуту она робко встала совсем близко ко мне. Её рука задрожала в моей руке. Я посмотрел на неё… В эту минуту мимо нас прошёл молодой человек. Он вдруг остановился, внимательно посмотрел на нас и потом сделал ещё несколько шагов. Моё сердце задрожало… — Настенька, — сказал я тихо, — кто это, Настенька? — Это он! — ответила она шёпотом… Я едва устоял на ногах. — Настенька! Настенька! Это ты! — услышали мы голос за спиной. И в ту же минуту молодой человек сделал к нам несколько шагов. Боже, какой крик! Как она вздрогнула! Как она вырвалась и побежала ему навстречу!.. Я стоял и смотрел на них как убитый. Но она едва успела подать ему руку и обнять его, как вдруг снова повернулась ко мне. Она оказалась рядом со мной, как ветер, как молния. Прежде чем я успел опомниться, она обняла меня и поцеловала. Потом, не сказав мне ни слова, она снова бросилась к нему, взяла его за руки и повела за собой. Я долго стоял и смотрел им вслед… Наконец они оба скрылись из глаз. ### Glossary - **побледнела**: лицо стало белым от страха или боли. - **бог с ним**: пусть будет так, я больше не хочу думать о нём. - **полноте**: хватит, перестаньте (старое слово). - **утешайте**: утешать: говорить человеку добрые слова, когда ему плохо. - **бесчеловечно**: очень жестоко, как не должен поступать человек. - **зарыдала**: начала громко и сильно плакать. - **беззащитную**: беззащитная: такая, которую некому защитить. - **вытерпела**: вытерпеть: выдержать боль или горе. - **засверкали**: ярко заблестели. - **неестественно**: не так, как бывает в жизни. - **высохнут**: высохнуть: стать сухими. - **бесстыдно**: без стыда. - **несбыточно**: этого никогда не может быть. - **узелком**: узелок: вещи, завязанные в кусок ткани. - **оттолкнули**: оттолкнуть: здесь: не принять, отказаться от чего-то. - **рыдания**: громкий, сильный плач. - **пенсион**: деньги, которые старый человек получает каждый месяц. - **переезжайте**: переехать: начать жить в другом месте. - **мезонин**: маленький верхний этаж деревянного дома. - **сосватать**: найти для человека мужа или жену. - **награждение**: деньги, которые человек получает на работе сверх жалованья. - **как вкопанная**: совсем неподвижно, не сделав ни шага. ## Утро Мои ночи кончились утром. День был нехороший. Шёл дождь и грустно стучал в мои стёкла. В комнатке было темно, на улице пасмурно. Голова у меня болела и кружилась. Лихорадка медленно проникала в моё тело. — Письмо к тебе, батюшка, по городской почте, почтарь принёс, — сказала надо мной Матрёна. — Письмо! От кого? — закричал я и вскочил со стула. — А не ведаю, батюшка. Посмотри, может, там и написано, от кого. Я сломал печать. Это от неё! «О, простите, простите меня! — писала мне Настенька. — На коленях умоляю вас, простите меня! Я обманула и вас, и себя. Это был сон, призрак… Я измучилась за вас сегодня. Простите, простите меня!.. Не обвиняйте меня, потому что я ни в чём не изменилась перед вами. Я сказала, что буду любить вас. Я и теперь вас люблю, больше чем люблю. О боже! Если бы я могла любить вас обоих сразу! О, если б вы были он!» «О, если б он были вы!» — пролетело у меня в голове. Я вспомнил твои же слова, Настенька! «Бог видит, что бы я теперь для вас сделала! Я знаю, что вам тяжело и грустно. Я оскорбила вас, но вы знаете: кто любит, тот недолго помнит обиду. А вы меня любите! Благодарю! Да! Благодарю вас за эту любовь! Потому что она осталась в моей памяти, как сладкий сон, который долго помнишь после пробуждения. Потому что я вечно буду помнить ту минуту, когда вы так по-братски открыли мне своё сердце. И когда так великодушно приняли в подарок моё убитое сердце, чтобы беречь его, заботиться о нём, вылечить его… Если вы простите меня, память о вас станет для меня ещё выше. В ней будет вечное чувство благодарности к вам, и оно никогда не исчезнет из моей души… Я буду хранить эту память, буду ей верна. Я не изменю ей, не изменю своему сердцу: оно слишком постоянно. Оно ещё вчера так быстро вернулось к тому, кому принадлежало навеки. Мы встретимся, вы придёте к нам, вы нас не оставите. Вы будете вечно моим другом, братом… И когда вы увидите меня, вы подадите мне руку, да? Вы подадите мне её, вы простили меня, не правда ли? Вы меня любите *по-прежнему?* О, любите меня, не оставляйте меня, потому что я вас так люблю в эту минуту. Потому что я достойна вашей любви, потому что я заслужу её… Друг мой милый! На будущей неделе я выхожу за него замуж. Он вернулся влюблённый, он никогда не забывал обо мне… Вы не рассердитесь за то, что я написала о нём. Но я хочу прийти к вам вместе с ним. Вы его полюбите, не правда ли?.. Простите же, помните и любите вашу *Настеньку».* Я долго перечитывал это письмо. Слёзы просились из моих глаз. Наконец оно выпало у меня из рук, и я закрыл лицо. — Касатик! А касатик! — начала Матрёна. — Что, старуха? — А паутину-то я всю с потолка сняла. Теперь хоть женись, гостей созывай, самое время… Я посмотрел на Матрёну… Это была ещё бодрая, *молодая* старуха. Но, не знаю отчего, она вдруг показалась мне совсем старой и слабой: с потухшим взглядом, с морщинами на лице, с согнутой спиной… Не знаю отчего, мне вдруг показалось, что моя комната постарела так же, как и старуха. Стены и полы выцвели, всё потускнело. Паутины стало ещё больше. Не знаю отчего, когда я посмотрел в окно, мне показалось, что дом напротив тоже постарел и потускнел. Мне показалось, что штукатурка на колоннах облупилась и осыпалась, что карнизы почернели и потрескались. И что стены из ярких, тёмно-жёлтых стали пятнистыми… Или луч солнца вдруг выглянул из-за тучи, опять спрятался за дождевое облако, и всё снова потускнело в моих глазах. Или, может быть, передо мной так неприветливо и грустно мелькнуло всё моё будущее. И я увидел себя таким, как я теперь, ровно через пятнадцать лет: постаревшим, в той же комнате, таким же одиноким. Со мной была та же Матрёна, которая нисколько не поумнела за все эти годы. Но чтобы я помнил свою обиду, Настенька! Чтобы я навёл тёмное облако на твоё ясное, спокойное счастье! Чтобы я горько упрекнул тебя и принёс тоску в твоё сердце! Чтобы я ранил его тайной виной и заставил его тоскливо биться в минуту блаженства! Чтобы я смял хоть один из нежных цветков, которые ты вплела в чёрные кудри, когда пошла с ним к алтарю… О, никогда, никогда! Пусть будет ясным твоё небо, пусть будет светлой и спокойной твоя милая улыбка! Будь благословенна за минуту блаженства и счастья, которое ты дала другому, одинокому, благодарному сердцу! Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало хоть бы и на всю жизнь человеческую?.. ### Glossary - **пасмурно**: небо серое, солнца нет. - **лихорадка**: болезнь, когда у человека высокая температура и ему то жарко, то холодно. - **почтарь**: почтальон (старое слово). - **вскочил**: вскочить: быстро встать. - **не ведаю**: не знаю (старые слова). - **печать**: кусочек воска, которым закрывают письмо. - **измучилась**: измучиться: очень устать от боли, горя или мыслей. - **рассердитесь**: рассердиться: стать злым на кого-то. - **перечитывал**: читал снова и снова. - **касатик**: ласковое слово простых людей: «дорогой мой». - **паутину**: паутина: тонкие нити, которые делает паук. - **потухшим**: потухший взгляд: глаза без жизни и без радости. - **согнутой**: согнутая спина: спина, которая уже не стоит прямо. - **выцвели**: выцвести: потерять цвет. - **потускнело**: потускнеть: стать тёмным, не ярким. - **потускнел**: стал тёмным, не ярким. - **штукатурка**: слой, которым покрывают стены и колонны дома. - **облупилась**: облупиться: отойти от стены кусками. - **осыпалась**: осыпаться: упасть вниз маленькими кусочками. - **карнизы**: карниз: узкая часть стены, которая выступает под крышей. - **почернели**: стали чёрными. - **потрескались**: на них появились тонкие трещины. - **алтарю**: алтарь: место в церкви, где венчают жениха и невесту. - **блаженства**: блаженство: очень большое счастье.